Что рассказали казахи и дунгане Кордая HOLA News? Репортаж


5 дней после погрома. Главный редактор HOLA News Гульнара Бажкенова и фотограф Айнур Халиолла съездили в Кордайский район.


В поселке Масанчи с почти стопроцентным дунганским населением две типовые двухэтажные школы – русская и казахская. В первой школе учатся две тысячи детей, во второй – восемьсот.

Первая школа работает в три смены, в каждом классе по тридцать и более учеников. Во второй – из сорока кабинетов двадцать пустуют, в классах в среднем по пятнадцать учеников. Русская школа старая, построенная еще советской властью, за которую сражался один из дунганских национальных героев – полководец Масанчи.


Казахская школа новая, построенная несколько лет назад в соответствии с государственной политикой "Сто школ, сто больниц". Из новой школы детей то и дело переводят в старую: в разговоре со мной родители объясняли это качеством обучения.



Как-то жители села подняли вопрос о том, чтобы сделать новую школу смешанной раз такое дело, но им ответили твердым отказом. Школа должна быть казахской. Понять власти можно: если стимулировать дунган выучить казахский, это снимет часть проблем в отношениях людей. Даже немолодые дунгане рассказывают, как, отвечая по-русски на произнесенный по-казахски вопрос, слышат упреки и обвинения разной степени агрессивности.


– Мне почти 50 лет, ну куда мне учиться? Это очень трудно, вот дети пусть учат, – говорит жена луковода Леджеба Хурова за чашкой чая.



Но тут же сетует: "Но ведь не учат! Если бы учили, другое дело…"


Дунганам в этом отношении повезло меньше, чем другим национальным меньшинствам казахстанского Юга – уйгурам или узбекам, с их родственными казахскому языками. Дунганский язык происходит из совершенно другой, очень далекой языковой семьи. Чтобы овладеть казахским, тут потребуются не дюжие усилия и преподаватели высокого уровня.


Ну или тесное человеческое взаимодействие, та самая желанная интеграция. С чем на поверку тоже получается не очень. Несмотря на то, что в первые часы нашего пребывания в селе Масанчи на вопрос, какими были отношения дунганских и казахских сел до конфликта, все заученно, как на заседании Ассамблеи народа Казахстана отвечали, что отношения самые дружеские, что по выходным они любят ходить на праздники и вместе играть в кокпар. С кокпаром не соврали, позже в казахском Каракемере мне скажут, что да, "на кокпар пускаем, пусть ходят".    



Но язык, конечно, только один из узелков в клубке взаимоотношений приграничного кордайского тупика. Не просто так ведь случались конфликты с узбеками в поселках Южно-Казахстанской области, которые говорят по-казахски не хуже казахов. И к уйгурам отношение у широких народных масс такое, что иным политикам приходится скрывать свое происхождение. "Бытовые" конфликты в Казахстане давно не редкость, в Кордае просто полыхнуло по-настоящему.


И если причина первого обстоятельства и сложная, и простая, но более-менее понятная, и ее в эти дни каждый день объясняют эксперты, склоняясь к бедности казахского населения и коррумпированности властей. То причина второго обстоятельства – почему в Кордае зашло так далеко – для меня становилась тем более загадочной, чем ближе я подступала к месту событий.

 

Пострадавшие


"Вы можете повторить свое интервью по-казахски?" – просит тележурналистка из Алматы старика, накануне похоронившего единственного сына. Он смущается и виновато выдавливает: "Я плохо говорю… извините меня…"



Вообще-то Лугмар Инва и по-русски говорить не хотел. Горе у него. Но в конце концов рассказывает нехитрую фабулу той ночи, то и дело повторяя, прежде всего для себя, видимо, "на все воля Аллаха". Собравшиеся во дворе дома выразить соболезнование согласно кивают.



7 февраля единственный сын Лугмара Мухамед был у друга, когда в центре начались беспорядки. Отец побежал туда и нашел сына с ведром воды, тушащим чей-то магазин. Ни в одном из близлежащих поселков, кроме районного центра Кордай, нет пожарных машин, и пожары здесь всегда гасят всем миром. "Там было как на войне, я сказал – давай, сын, иди домой, у тебя дети маленькие. А он – как я уйду, кто поможет, тут все сгорит… Я ждал его всю ночь, а когда все стихло, нашел на улице, ему выстрелили в спину. Мы отвезли его в больницу в Кордай, но через пять часов он умер".


Когда Ассоциация дунган распространяла списки погибших, Мухамед еще был жив, поэтому его там нет. У Мухамеда осталось два сына, одному два годика, второму шесть месяцев. "Ради них мне надо жить", – сказал нам на прощанье Лугмар.


В Масанчи сейчас нет ни одного магазина, кроме маленьких ларьков в закоулках, все разграблены и сожжены. Много сгоревших домов. Как погромщики их выбирали, если от одного остались одни головешки, а второй стоит рядышком целый и невредимый? Очевидцы утверждают, что метили в самые большие и выдающиеся на общем фоне дома, но я бы сказала, что речь идет даже не о домах, а воротах.



Как обычно, на юге, в Масанчи люди стараются огораживаться высокими заборами и воротами, за которыми ничего не видно. До 7 февраля такие ворота стояли также у Хуровых. Сейчас их обгоревшие останки валяются на земле, рядом на почерневших болтах опасно пошатываются входные двери. В глубине двора за ними все еще дымится трактор – кормилец, как любовно сказал Мухамед, 25-летний сын хозяина. Трактор они купили два года назад. На его капоте или точнее на том, что было капотом, стоит тарелка, полная горелых монет. Уловив мой взгляд, Мухамед рассмеялся: "Копилка!" – выдохнул он с нервным смешком.



Люди в Масанчи на удивление хорошо держатся для своего положения. За два дня я не услышала рыданий, причитаний или хотя бы тихого плача. Лишь упование "на волю Аллаха", сильная вера в которого, вероятно, и помогает дунганам стоически сносить обрушившееся на их голову горе.

Хуровы были дома, когда услышали, как их ворота колотят чем-то тяжелым. Их как будто выбивали тараном. Скобы недолго держали. Мысли защищаться не было – главное, спасти женщин и детей, которых у Мухамеда двое. Отец, мать, старенькая тетя, жена, дети и он сам бежали огородами. Кто в чем был, так и побежали. Было темно, в районе девяти вечера, и, оглядываясь назад, он видел лишь силуэты людей, ворвавшихся во двор.


Кто это были? Да не знает он. Как я поняла, они что-то слышали, но толком не знали про драку и накалившуюся обстановку. Они не сидят в интернете. У Мухамеда даже телефона нормального нет, потому что пока зарегистрировал, его номер заблокировали, он купил новый и даже попросил знакомых совершить операцию по регистрации, но те в чем-то, наверное, ошиблись, и телефон все еще не принимает звонки.



Он ни на кого не жаловался, и вообще не жаловался, а лишь повторял, указывая одной рукой на царящий кругом беспорядок, что не знает, с чего начать. Надо же убирать, а как, что делать? Только растерянный тон и непрерывно трясущаяся, как в тике, правая рука в кармане брюк выдавала его чувства.


Когда они с отцом вернулись домой, спрятав женщин и детей у родственников, тут все уже сгорело, а в огороде носились четыре уцелевших бычка. Их четверых собратьев, по словам соседей, увели налетчики. Летом Хуровы выращивают овощи, а зимой откармливают на убой скот и продают отруби. Показав на груду посуды в саже и копоти, Мухамед сказал, что это старая, осколков же новой нигде не видно, как и телевизора, и других ценных вещей, и даже мяса в морозильнике. Прежде чем закидать дом Хуровых коктейлем Молотова, налетчики вынесли ценные вещи.



"Вы знали тех парней, что побили аксакала и подрались с полицией?" – спрашиваю на всякий случай. Мухамед непонимающе смотрит на меня, он до сих пор, кажется, не очень понимает, за что им прилетело. Дунгане сплоченный, но малообщительный народ, привыкший жить и работать каждый в своей семьей где-нибудь далеко в поле. Промысел наложил отпечаток на характер. Тесного общения нет не только между дунганским Масанчи и казахским Каракемером, но и между дунганскими селами. И на помощь друг другу они не пришли.



В половине первого ночи, в то время как Масанчи уже разгромили и пожгли, Ибрагим из Булар Батыра был дома. Вся его семья была дома – он с женой и детьми, мать, отец, брат с женой. Сёла не сказать, что соседние, между ними находится Сортобе и погранчасть, и отголоски конфликта до них доносились, но как сказал Ибрагим: "Мы думали, это стычка между Масанчи и рядом село же есть казахское? Мы думали, это у них, а оказывается, это приезжие были".



В половине первого ночи на улице начался шум, выглянув в окно, Ибрагим увидел горящий дом в двухстах метрах от них и бегающих людей. Выглядели они очень агрессивно, что-то кричали. Быстро собравшись, Ибрагим со всем своим семейством побежал в поля за селом. Через несколько часов мужчины вернулись. Дом уцелел, а вот технику – КамАЗ и "Газель", стоявшие на обочине дороги, погромщики сожгли. Мы застали Ибрагима поливающим из ведра машинные шины, которые, как и трактор у Мухамеда из Масанчи, тлели который день, распространяя вокруг черный дым и противный запах горелой резины. На КамАЗе и "Газели" приклеены бумажки с росписью чиновника и надписью "Осмотрено".



Булар Батыр и Сортобе


Булар Батыр пострадал гораздо меньше, чем Масанчи, но больше, чем Сортобе, до которого погромщики так и не добрались. 


Масанчи из всех дунганских сел занимает самое невыгодное с полководческой точки зрения положение. Оно крайнее: с одной стороны располагается тупиковый Каракемер, с другой – Кара Су, блокпост пограничной зоны и далее большая земля. Ну и третья дорога ведет в Сортобе и Булар Батыр. В мирное время это хорошо, в Масанчи больше всего магазинов и оптовых точек, а вот в не совсем мирное первым приняло удар неприятеля, при том что и увечье свое казахский аксакал получил в Сортобе, и стычка с полицейскими произошла там же. Что бы там ни произошло и кто бы первым ни начал, участников тех конфликтов люди здесь даже примерно не знают.


В 7 часов вечера толпа мужчин нагрянула в Масанчи со стороны Каракемера, а потом в течение двух-трех часов с другой стороны сюда прибывали машины, битком набитые молодыми парнями. По словам очевидцев, их было столько, сколько в Каракемере не наберется жителей, даже если умножить на два. Свидетельства разных людей сходятся и подтверждают друг друга. На улице Мангелик живет одна из немногих в Масанчи казахских семей. Когда мы пришли, хозяин дома Марат работал где-то в поле, у него фермерское скотоводческое хозяйство. Его жена Айжан, поохав от страха, все же поведала нам, что примерно в 9-10 часов со стороны блокпоста (противоположная Каракемеру сторона) ехали машины и бежали люди.

 

"Мы только в кино такое видели, муж крикнул мне – быстро иди домой, а сам у ворот остался. Когда к нашему дому подошли, он сказал, что мы казахи, и они побежали дальше".

Были там знакомые? Ведь в соседних селах все друг друга знают, хотя бы в лицо. Нет, муж сказал Айжан, что это были чужаки, приезжие.


Интересно, что среди дунган сейчас ходит история про некоего Марата с улицы Мангелик, который спас два дунганских дома, сказав погромщикам, что с одной стороны от него живут такие же, как он, казахи, а с другой – бедная вдова с детьми, мол, не трогайте несчастную женщину. Но Айжан испуганно отреклась от такого "геройства": "Ой нет, не знаю, он только про нас сказал "казахи" и все…"



В центре Масанчи, недалеко от акимата, в ряд стоят шестнадцать обгоревших останков магазинов. Торговая улица стала первой жертвой междоусобицы. Сначала в поселок заехали машины, в которые погрузили все ценное из магазинов, а потом уже начали жечь. Так рассказывают все свидетели и хозяева магазинов, которых мы нашли.


Хозяина небольшого продуктового магазина Бахтияра мы застали в акимате. Он как раз вышел из кабинета начальника, который записал его показания на предмет материального ущерба. Других потерь у Бахтияра, слава Аллаху, нет: его сын находился в магазине, когда начались погромы, и он, так же как Лугмар Инва, побежал за ним, и тот не желал уходить, считая, что надо же спасать свое добро, но отец его утащил.

"И какой ущерб?" – поинтересовалась я.

Хозяин лавки равнодушно пожал плечами: "Ну вытащили все, как подсчитаешь, там на дороге потом коробки от соков валялись, вот, наверное, все наши соки и выпили".

И невесело, но и без отчаяния рассмеялся. Ну, его магазин маленький, а те у кого оптовые точки, потеряли больше. Возместить обещают только здания, кассовые аппараты и похищенные или сгоревшие товары не опишешь. 




В Масанчи за продуктами и вещами приезжают или, вернее сказать, приезжали со всех окрестностей. Здесь было "пять оптовых точек", как с гордостью называют их жители. Даже после всего что произошло, здесь чувствуется бурление малого и среднего бизнеса. Село на зависть соседям процветало. Сортобе и Булар Батыр тоже не бедствуют, но только здесь был настоящий торговый променад, маленькая барахолка. В советское время дунгане занимались выращиванием лука, чеснока, картошки, в новое время они традиционное занятие свое не бросили, а только усилили – осенью местный урожай уверенно расходится на алматинском базаре "Алтын Орда". Конкурентов нет, узбекский лук ранний – дунганский поздний, поэтому ничего не остается и не пропадает.


Но в новое капиталистическое время к луку с чесноком добавилась еще торговля товаром из Китая, почти все продавцы на Яляне – молодежь из Масанчи, Сортобе, Булар Батыра. Дунгане живут неплохо: и луководы, и торговцы. Кто побогаче, кто попроще, но таких, чтобы сидеть без работы и маяться от безделья, нет в принципе. Никто не пьет, за редким исключением, харам. Когда на поминках у Лугмара Инвы я спросила собравшихся, что, дескать, в интернете пишут про дунганскую наркоторговлю, контрабанду, бандитизм и насилие, все сначала удивленно ойкнули, а потом засмеялись. "Вы зайдите и посмотрите на наши магазины, там даже спиртного и сигарет нет".



Зеленый коридор


Вместе с дунганами – и овощеводами, и торговцами – попутно зарабатывает немало народа. Урожай надо охранять, везти на рынок, продавать. В основном дунгане продают свою продукцию по 30-40 тенге за килограмм оптовикам, которые потом перепродают ее по сто тенге и выше. В розничную торговлю их не пускают. Леджеб Хуров даже в Алматы не ездит, сдает все перекупщикам прямо с грядки. Он занимается исключительно луком, по несколько месяцев пропадает с сыновьями в поле, зато два года назад построил большой новый дом, на полу которого лежат толстые ворсистые ковры, в туалете есть вода и сливная канализация, а в кухне на возвышении стоит самый настоящий деревянный топчан.



Но самыми крупными бенефициарами дунганских торговых караванов является полиция. Никто не хочет говорить об этом открыто под запись, но без включенного диктофона, например, мне назвали цифру сто долларов за охрану одного гектара поля. Причем еще вопрос, это сто долларов за охрану или за то, чтобы не украли. Но это мелочи, главное, что пока доедешь со своим грузом до Алматы, хоть с луком, хоть с китайскими шмотками, по дороге, как хлебными крошками в сказке, посыпаешь данью. Это происходит и на частном уровне, и общем, системном.


Так можно ли сказать, что у дунганской диаспоры сложились устойчивые отношения с полицией, когда одни вынуждены платить другим просто за право работать и вести бизнес, и там уже действуют свои правила с твердыми расценками? Такие отношения всегда чреваты ссорами, кто-то может повысить мзду, а кто-то отказать – это лишь моя гипотеза, которая, будучи озвучена, страшно пугала людей, но появилась она из недомолвок и намеков, а еще уверенности жителей дунганских сел в "третьей силе", действовавшей в ночь на 7 февраля. Это была провокация полиции, говорили мне люди на правах инкогнито без записи, и я пишу об этом на свой страх и риск.


Стычка молодых дунганских парней с полицией, видеозапись которой вызвала возмущение в интернете, тоже могла повлиять на трагический исход. После драки с казахской семьей 5 февраля, где пострадал аксакал, в дунганских селах шли полицейские рейды. Ну как рейды – цена неофициальных штрафов выросла в несколько раз. У тех парней с видео, по версии дунган, не оказалось при себе документов, и полицейские потребовали сто тысяч тенге. Слишком много, не по правилам. Водитель сказал, что документы лежат дома в Сортобе и по закону у него есть 15 минут на то, чтобы их привезти. Он рванул, полиция за ним – остальное видел весь Казахстан.



Пятнадцать патрульных машин одновременно стояли в центре Масанчи 6 и еще днем 7 февраля, фото с видеоподтверждениями этого есть, кажется, даже у дунганских детей. А потом эти машины внезапно исчезли. И через несколько часов появились погромщики.


Им дали зеленый свет, чтобы проучить дунган?


Как и почему погибший житель села Альжан Дархан Абдрахым в ночь с 7 на 8 февраля попал в Масанчи? Ему сказали, что там бьют казахов. И он поверил, откликнулся и с полной машиной таких же молодых джигитов, как сам, поехал "спасать" соплеменников. В Алматы на трассе возле рынка "Алтын Орда" легковые машины стояли в ряд и бесплатно сажали всех добровольцев, одним из которых стал 22-летний житель другого села Жамбылской области, ехавший домой к родителям, но тоже поверивший, поддавшийся всеобщему возбуждению и поехавший вместо дома в Масанчи. Как и большинство вольных и невольных участников этих событий, он не хочет называть свое имя, но при желании, учитывая камеры на дорогах и блокпостах, видеорегистраторы и свидетелей, коих немало, все это реально проверить. По словам моего собеседника, по дороге им сказали, что им дано три часа, а потом вмешается полиция.


Рассылки о том, что дунгане бьют казахов распространялись не только в WhatsApp, но офлайн. Кто это делал и зачем? Судя по тому, что власти избегают использовать само слово "погром", предпочитая "групповую драку с участием 300 человек", этот вопрос, как и многие другие в Казахстане, так и останется без ответа. Но тогда история повторится, не здесь – так в другом месте, не завтра – так послезавтра.

 


В Масанчи не было никакой "групповой драки", драться понаехавшим попросту было не с кем – только жечь и убивать. Местные знать не знали, что от них надо кого-то спасать и не были готовы к сопротивлению. Силы небольшого дунганского села против мобилизованных чьей-то злой волей казахов были слишком неравные, чтобы драться. Люди в панике бежали на киргизскую границу и прятались – в погребах и в мечети. Леджеп Хуров в ту ночь отвел жену с детьми на границу и вернулся домой полями. Все мужчины возвращались, но не драться, а защитить по возможности свое имущество. Вооруженных дунган не было, от чьей пули погиб казахский парень из Альжана определит криминалистическая экспертиза, но заурядная логика подсказывает, что будь оружие хотя бы у одного дунганина, погибших и раненых казахов оказалось бы больше, чем один.


Массовая драка могла произойти в Сортобе, где мужчины, узнав о погромах в Масанчи, заблокировали дорогу бетонными плитами и стояли всю ночь в ожидании налетчиков. Но ее не случилось, потому как нападающие действовали как истинные военные стратеги – они пошли в окружную. И после Масанчи напали с другой стороны на село Булар Батыр.

Сейчас возле каждого села стоят блокпосты, полиция проверяет документы и багажники, спрашивает, куда едете и зачем. Пожарные машины на обочине, грузовики, набитые военными, иногда проезжают бронетранспортеры.


В ночь с 7 на 8 февраля власти в трех дунганских селах, в пяти минутах от погранзаставы, не было как таковой, люди были предоставлены сами себе. Двое в списках погибших из Булар Батыра – это парни из живого оцепления, пытавшиеся не пропустить в родное село машины. Их переехали.



Каракемер

 

После суеты в Масанчи, Сортобе и Булар Батыре, создающей ощущение самого настоящего военного времени, в Каракемере нас встретила тишина. Чистые улицы, вдоль которых нет мусора, хорошие асфальтовые дороги, большие добротные дома. Признаться, я немного удивилась, напичканная комментариями про здешнюю бедность.


Мы медленно ехали по пустой улице в поисках людей, пока не увидели небольшое здание со знакомой казенной табличкой лазурного цвета. Внутри горел свет. Решив, что это акимат, мы остановились. Но подойдя ближе, я опять удивилась: здание, которое мы приняли за акимат, оказалось сельским ветеринарным пунктом. Если в Масанчи выращивают лук, то в Каракемере выращивают скотину. И это получается неплохо, судя по тому, что вечером там находилось три сотрудника и один компьютер, подключенный к интернету. Узнав, что я журналист, ветеринары согласились со мной поговорить.


Это были молодые мужчины из Каракемера, поэтому я прямо в лоб и спросила, не участвовали ли они в событиях той ночи. Спросила, да все же не ожидала утвердительного ответа. "Да!" – с некоторым вызовом сказал самый молодой. Тот, что постарше и по возрасту, и по должности, сидел, уткнувшись в монитор компьютера.


– Да? То есть вы… поджигали дома в Масанчи? Я записываю, - предупредила я на всякий случай.

Парень все еще с вызовом смотрел мне в глаза, как бы колеблясь, а потом сказал, что в Масанчи не ходил, но стоял на дороге. Зачем? Чтобы защищать свое село. От кого? От дунган. Они нападали на Каракемер? Нет. Грозили напасть? Не знаю…


Какие у вас отношения с дунганами, если не считать этой драки? Разные, говорят, есть люди хорошие и есть плохие. Ну у всех так, соглашаюсь я, требуя подробностей. Есть друзья среди дунганов? Нет, но есть знакомые. Далее наш разговор происходит в каком-то неконструктивном русле. Люди обижены, а на что, объяснить не могут.


– Вот дунгане стариков бьют.

– Вы имеете в виду случай 5 февраля или были другие инциденты?

– Да, 5 февраля, вы что, интернет не читаете?

– А до этого что было?

– В казахской школе учителя избили.


Я была в казахской школе, там все учителя из Каракемера, и они заверяли нас о прекрасных отношениях с местными. Правда, в понедельник школа была пустая, из 800 учеников пришли только десять, и учителям по приказу начальства пришлось обзванивать родителей. Но те возвращать детей из Кыргызстана пока не хотели, боялись.


Стычка между учеником и учителем здесь действительно произошла несколько месяцев назад, мне о ней рассказывали и дунгане, и казахи. По версии казахов, дунганские дети напали и избили учителя, по версии дунган, учитель на уроке ударил ученика, а тот дал сдачи, в "учебный" конфликт вмешались другой учитель и другой ученик, и пошло-поехало. Не столь уж редкая для казахстанских школ драчка между учителем и учеником в Масанчи, конечно же, приобрела оттенок межнациональной, которую по-тихому уладили старики.



Казахстанские власти любят говорить про бытовые конфликты, и они здесь действительно бытовые, но проблема в том, что когда у бытового конфликта участники разных национальностей, он становится межнациональным. В казахстанских школах учителя нередко бьют учеников, как это ни печально, и в Сети гуляет немало соответствующих роликов, на дорогах ежеминутно кроют матом или, опять же, дерутся водители, и об этом в интернете тоже миллионы видеосвидетельств. Но в этих нескольких селах одна из сторон конфликта часто не той национальности, вот в чем беда. И тогда конфликт ложится на благодатную почву взаимного недоверия. А недоверие и какая-то, я бы сказала, неприязнь в отношениях местных казахов и дунган, как бы ни твердили люди при включенных камерах про дружбу и совместные игры в кокпар, чувствуется.


– Что, они только про материальный (ущерб) и говорят, да? Наверное, жалуются, что много потеряли, деньги, туда-сюда?


Спрашивает меня молодой ветеринар после того, как я, отвечая уже на их вопросы, рассказываю про то, что видела в Масанчи. Были они там 7 февраля или нет, но позже точно не захаживали, и с плохо скрываемым любопытством слушали про сгоревшие дома и магазины.

– Да нет, – говорю – я на похоронах была, там про погибших рассказывали.

– И что, сколько их? – вступает в разговор самый старший по возрасту и должности.

Десять человек, говорю.


Казахи считают, что дунганам все сходит с рук, а когда спрашиваешь, что именно, опять приводят в пример 5 февраля. Почему этих парней не задержали? У нас и убийц отпускают на все четыре стороны, а тут драка, но, опять же, не простая, а межнационально-бытовая.


Когда мы приехали к Кудашбаевым 11 февраля, у них уже перебывали журналисты всех казахстанских СМИ. "Мы же все рассказали!" – сказала нам невестка аксакала, который в тот день ждал операцию на бедро в Алматинской областной больнице. Женщина тоже работает в Масанчи в казахской школе учительницей начальных классов. Спрашиваю про отношения, про детей, – говорит по-разному складывается. Но, как и ветеринары, указывает на одну, в нормальных обстоятельствах скорее забавную, черту соседей, мол, чуть что грозят заявлениями, то бишь законом. Углубляясь, понимаешь, что забавного тут мало. Дунгане в ходе бытовых стычек, в которых то и дело всплывает вопрос незнания казахского языка, начинают апеллировать к закону, к своему конституционному праву разговаривать на русском языке. Несколько человек мне сказали, что до такого доходит даже в школе.



В русской школе работают и дунгане, и казахи, и отношения, как я поняла, не сказать что образцово-показательные. В понедельник 10 февраля учителей-дунган на пороге школы встречала одна учительница-казашка, она обнимала их и выражала сочувствие. Потом на собрании она упрекнула остальных, особенно молоденьких девушек, за то, что держатся особняком и не находят слов поддержки. Собрание вылилось в непростой разговор, но может быть, именно такие разговоры и нужны людям? Сложные, но откровенные и искренние, а не формально-официальные. 


У Сейтжана Кудашбаева лицо до сих пор в кровоподтеках. 7 февраля мстить дунганам он не ходил, но все еще сильно зол на них. Но вызваны его чувства даже не самой дракой, а безнаказанностью обидчиков. "Почему их тогда или позже не задержали? – говорит он, – меня допрашивали, а они стояли на пороге полиции и нагло курили".


Закрой их полиция, и все могло быть иначе? Об этом говорили и дунгане: если кто виноват, почему не разобраться и не наказать виновных? Но для этого четко и без вопросов должен работать закон. А вместо закона на Кордае – понятия, системная и низовая и верхушечная коррупция, уровень которой здесь всегда выше, чем в среднем по Казахстану.



А как выяснять отношения, когда обид неясного происхождения много, а закона и справедливости нет ни для кого. Кто выступит арбитром, если полиции не верят ни казахи, ни дунгане? Чуть что, зовут аксакалов: "Аксакалы попросили прощения и уладили", здесь звучит уже как статья Уголовного кодекса.


Казахи жалуются, что власть благоволит именно дунганам, но дороги, например, в Каракемере покрыты асфальтом, а Масанчи, при всех его «оптовых точках» и тоннах лука, утопает в начале февраля в грязи и лужах. Дорог тут нет, и когда снег начинает таять, колеи развозит, ни проехать, ни пройти. В последний год заработал закон о местном бюджете, и только тогда в Масанчи на собственные деньги начали строить асфальтовую дорогу, сейчас этот проект в самом начале пути. Но если все получится, может быть, именно местное самоуправление справится с казахско-дунганским вопросом. И с казахско-уйгурским, и с казахско-узбекским… Сколько национальностей в Казахстане – 150? Столько и вопросов. А дорога, куда ни сверни, одна на всех.















Holanews.kz