Что происходило в Арыси и Шымкенте накануне протестов


Журналист Ульяна Фатьянова о своем видении событий в Арыси и Шымкенте накануне масштабных протестов.


Происходящее в стране в последние два месяца очень напоминает весы. На одной чаше — понимание властей, что старые схемы не работают, и их попытки нащупать новые способы взаимодействия. На другой — неравнодушие простых людей и их готовность многое взять в свои руки. Происходящее в Арыси и ее окрестностях лишь усилило это ощущение.


Экстренная командировка в регион для меня началась с пристального разглядывания горизонта еще на подъезде к Шымкенту. По появившимся в день взрыва кадрам очевидцев казалось, что полыхающий пожар за ночь потушить никак не смогут, и столб дыма, соединяющий раскаленную землю с прозрачно-синим небом, будет виден за много километров. Но пожаров не было, Шымкент стоял в привычных утренних пробках и смотрел на нас темными провалами окон будущих микрорайонов. Неоднозначность в восприятии происходящего сохранялась все те два дня, что мы провели в регионе. Раздражение сменялось удивлением, возмущение — умилением, страх — верой в людей.



Едва приехав в Шымкент, мы столкнулись с подобострастием и желанием выслужиться перед вышестоящими. Директор школы № 55, где расположен один из множества эвакуационных пунктов, запретила нам работать: «Журналисты, вам туда нельзя. И мне вообще не до вас. Приезжайте хотя бы вечером, сейчас мы важных гостей ждем». В течение получаса она только рявкала и пыталась нас выставить, но внятно объяснить, почему мы должны «перестать маячить», так и не смогла. Ситуацию попытался было спасти местный депутат. Он разговаривал очень мило, внимательно слушал и едва ли не клялся, что никто не пытается ограничивать работу «таких красивых и умных девушек». Просто надо пять минуточек подождать, пока то ли эвакуированные отдохнут, то ли санобработка закончится — он сам точно не знает.


Как только к крыльцу подъехала чиновничья иномарка, и дружелюбный депутат, и совсем не дружелюбная директор скрылись вместе с важными гостями в здании. Гостями, к слову, оказались представители Минздрава. Настолько важными, что в их честь устроили концерт с танцами и шарами — его было слышно из холла. Дальше нам пройти не помогли ни журналистские удостоверения, ни пресс-секретарь президента, который сказал, что никто не имеет права нас не пускать, и пообещал разобраться с самоуправством директора.



Потом был город и окрестные села, живущие своей жизнью, и местные, которые не могли объяснить дорогу к несуществующему на картах поселку Акжол, где разбили штаб. Школа, окруженная полицейскими машинами и военной техникой, выглядит странно. Камуфляж на фоне рисунков радуги и деревьев на стенах — сюрреалистично. Интернета нет. Ни мобильного (потому что глушат всех, кроме Kcell), ни вайфая (потому что пароль от сети никто не знает). В стандартном школьном кабинете больше 30 человек: журналисты собирают технику и жадно пьют почти горячую воду в бутылках, военные согласовывают маршрут поездки по закрытой Арыси. Забота о нашей безопасности невообразимым образом сочетается с сальными комплиментами и расписками о том, что в случае летального исхода на территории города мы не будем иметь никаких претензий. 



В какой-то момент в штабе появился пожарный. В полном обмундировании, пропахший гарью и с такой невероятной усталостью в каждом жесте, что казалось, будто он вот-вот отключится. Он рассказывал про охваченные огнем дома и как страшно их тушить, каждую секунду ожидая взрыва. А потом он так же неожиданно исчез.


Выезд на место происшествия больше всего походил на абсурдную экскурсию. Бронежилетов хватило не всем, но все загрузились в бронированный автобус. Включать камеры в пути запрещено, водитель едет максимально быстро. Журналисты все равно успевают снимать: военные палатки, сидящих в тени солдат с голыми торсами, разбитые крыши. Кадры выходят смазанными, операторы матерятся и обливаются потом. Потом автобус останавливается у какой-нибудь покореженной машины или разбитой витрины, журналисты высыпаются из салона, спешно фиксируют картинку, толкаясь локтями, и под бодрые крики «Тез! Тез!» грузятся обратно, чтобы отправиться в другую точку.



Масштаб разрушений никак не вяжется со взрывами на видео. Диалоги с корреспондентами сопровождающие офицеры поддерживают неохотно и в основном отвечают на какие-то совсем другие вопросы. 


- Почему вы не показываете нам более масштабные разрушения? — спрашиваю у одного из них возле магазина с выбитыми стеклами.

- Смотрите, там вон картошка рассыпана, — отвечает он. — Хороший будет кадр, снимайте.


- Вы же говорили, что всех эвакуировали. Откуда здесь люди? — показываю другому на промчавшуюся мимо «копейку» с гражданскими номерами.

- По городу ходят патрульные тройки: полицейский и два бойца Нацгвардии. Следят, чтобы все имущество осталось на своих местах. 


- Можно снять бронежилет?

- Нет, опасно.

- Почему тогда большая часть журналистов вообще без всякой защиты, да еще и на своих машинах? Как они вообще проехали через кордоны?

- Саперы расчистили город, можно спокойно передвигаться.



На первый взгляд, все в штабе хоть и уставшие, но довольно дружелюбные и даже настроенные на максимально честную работу. Но по факту многие вопросы остаются без ответа, брифинги с официальными представителями постоянно переносятся, а чтобы скинуть какие-то материалы в редакцию, интернет приходится выпрашивать у военных. Их, к слову, тоже жалко: в грузовиках, напичканных работающей аппаратурой и стоящих под палящим солнцем, находиться просто невозможно. Вместе с медиками они прячутся в тени редких деревьев.



В эвакуационных пунктах атмосфера тоже очень разная. Например, в центральной шымкентской мечети очень страшно. Людей там гораздо больше, чем говорилось в новостных сводках. То тут, то там вспыхивают потасовки вокруг развалов с одеждой и пунктов выдачи продуктов питания. Женщины с детьми и огромными сумками проклинают полицейских, медиков и волонтеров, безуспешно пытающихся навести порядок.



Мы так же безуспешно пытаемся понять, где расположили людей на ночевку. Офицер полиции с расфокусированным взглядом и в прилипшей к телу рубашке массирует виски и говорит, что большая часть собравшихся никакого отношения к пострадавшим в Арыси не имеет. Всех нуждающихся отправили в другие пункты, а «эти за халявой пришли, и проверить их всех по базе вообще невозможно». На фоне всего этого безумия его внезапное приглашение на свидание вызывает только брезгливое недоумение. 



Зато в пункте на базе школы № 50 хочется разрыдаться. Человек, рассказывавший о работе эвакопункта, оказался едва ли не единственным за все это время, кто спокойно, без спешки и повышенных тонов, ответил на все вопросы. Никто не кричит и ни с кем не ругается. В глазах эвакуированных арысцев застыли боль и стыд. Они отказываются от предложений неравнодушных шымкентцев свозить их в баню и пустить в свои дома, стыдливо отворачиваются от камер и каждым жестом словно извиняются за то, что доставляют столько неудобств и тратят чье-то время. 




На склад, где собирают всю бытовую химию, пришел седой как лунь дедушка. Он расспрашивал волонтеров, чего не хватает эвакуированным детям, и просил написать на бумажке названия памперсов и детских смесей. На другом складе, с едой, бабушка привезла целую тележку хлеба и тут же начала ее разгружать.


- Апай, вам же уже тяжело! Не надо! — бросился к ней молодой парень и попытался отобрать пакеты.

- Койшы, балам! — прикрикнула она в ответ. — Старая я или нет, людям есть нечего. Давай работать! И не надо меня фотографировать, — это уже мне. — Я вам тут не герой.


Власти тоже работали. Иногда затягивая с комментариями, тратя несколько часов на встречу высокопоставленных чиновников и правильное расположение журналистов. Но в итоге все же выдали часовой брифинг, учтя все появившиеся новости и слухи. Не забыли ни про погибших, ни про помощь пострадавшим, ни про санитарную ситуацию, ни про потерянных животных, ни про слухи о бомбе, сбросе воды и без вести пропавших. Фразы вроде «Мы с этим разбираемся» и «Информация будет позже» все равно звучали. Но в основном только там, где ситуация еще действительно не решена. 


Даже уже вернувшись в Алматы, я не могу сказать, чего в этих двух днях было больше: абсурда, попыток что-то скрыть и воспользоваться ситуацией или человеческого героизма, выученных уроков и готовности к диалогу. И предсказывать, куда склонится чаша этих весов, тоже не берусь. Только отчаянно хочу верить, что меняться будут все — и власти, и простые люди.