«В нашем смехе, и в наших слезах». Журналист Зарина Ахматова о том, что происходит в нашей стране


Самое сложное – осознать происходящее в стране в последние месяцы, мысленно инвентаризировать, подписать и сложить в правильные коробочки. Впервые за почти 30 лет мы с властью оказались в одинаковых условиях – там теперь тоже не до конца понимают, что будет завтра. И пока государство проходит испытание на адаптивность (вообще единственный залог выживаемости любой системы), люди пробуют на вкус запретное – переходят с властью на «ты». 


Первый, санкционированный за долгие годы властями митинг в Алматы, пестрит плакатами: «Привыкайте!» Организатор митинга, алматинец, Альнур Ильяшев подал 35 заявок на проведение такого мероприятия. 36-ую одобрили. Его методичность не могла не впечатлять. Неэмоциональным буквоедством он обратил гильотину системы против нее же. Сеть пестрит предположениями о том, что Альнур – чей-то проект. Пользователи, которые словно имеют доступ к порталу космического просвещения, становясь экспертами в любой ситуации, через 5 минут после того, как она случается, в лучших своих традициях выдвигают версии об ангажированности Ильяшева. По мне, случившееся – очередная попытка властей с минимальными рисками адаптироваться в новых реалиях. Скорее всего, они действительно решили извлечь по максимуму из ситуации – дать «либеральному» Фейсбуку поупражняться в демократии неподалеку у статуи Ильича, продемонстрировать свою открытость, ну, и замерить потенциал креативного протеста. Автозаков по периметру подогнали столько, что в них поместилось бы даже больше 500 заявленных участников митинга. Но почему-то это все не портит впечатления (допускаю, на то и расчет). Уходим с митинга ровно в 12, как обещали нашему впечатлительному акимату. Молодые девушки, по виду – студентки, рассматривая полицейскую спецтехнику говорят: «Неужели правда, они думают, что мы животные? И не можем два часа спокойно простоять? Настолько не доверять своему народу… Обидно». Я в очередной раз за эти месяцы, удивляюсь. В моей политически подкованной тусовке, много говорят про «тренды», «исторические примеры», «транзит», «прагматизм», «конструкцию», но мало про «обидно». Думаю, что в какой-то момент «заговорили» не только они нас, но и мы себя. Стали разговаривать этим новоязом. Сейчас снова много цитируют Оруэлла, вот там новояз – это искаженная версия языка без лишних, опасных для системы слов. Мы уже даже не осознаем степень поражения идеологической риторикой. Такой элитарный фильтр, но все равно фильтр – хочешь быть «экспертом»? Напихай побольше «конструкций» в словарь. Не признаваться же, в самом деле, что тебе обидно. Просто, черт бы их побрал, обидно...


…Из последнего СМИ, в котором я работаю, я ухожу осенью 2017-го. Хочу помолчать и поучиться. Снять кино. Поспать до 10-ти. Кстати, кино, в отличие от поспать, я так пока и не сняла. Последние 5 лет работала в независимом (более или менее) СМИ шеф-редактором 24/7. Я больше не могу. 


До этого работала еще лет 7, с первого курса, с самых 18-ти лет,  в лучшей в мире специальности. Я так себе говорила. Ведь даже безнадежных больных, когда от них отказались врачи, лечат словом. Я бросаю лечить словом. Глобально. Теперь, думаю, что главное все-таки не навредить. Поступаю в магистратуру изучать процессы в обществе и политике с научной точки зрения. Узнаю больше слов, которые бинтуют внутреннее «обидно». К нам приезжают периодические немецкие профессоры. Мы с ними говорим про транзитные периоды в разных странах, про травму истории, войну и мир. И что градации у мира по науке бывают совершенно разномастные. Например, «негативный мир». Я беру проекты фрилансом, много разных. Ничего не успеваю, слава Богу. Особенно думать о том, кем я стану, когда вырасту и за что они с нами так. На одном из занятий, доктор исторических наук Ирина Александровна Черных, расписывает большую социологическую разбивку. И просит нас ответить - кто мы? Там перечень: гражданство, национальность, профессия, учебный статус, гендер, семейный статус, возраст. Доски не хватает. Надо ранжировать. Внезапно для себя я осознаю свою идентичность – я журналистка из Казахстана. Сначала журналистика. Потом все остальное. Щемит. Мы всегда смеялись над словом «щемящий», читая журналистские тексты.


Я думаю, что я не хочу никуда возвращаться. «Уйти из большого спорта», - это и про журналистику в том числе. Какой большой спорт, думаю я, это - какие-то Параолимпийские игры. Благородно, но тяжело. Обещаю себе никогда не писать никаких колонок, о том, почему я ушла из журналистики. Никуда я далеко и не ушла. Через какое-то время я работаю консультантом в международной организации Internews, которая оказывает поддержку медиа. Тренинги, мероприятия, менторство, обучение. Я начинаю консультировать в Центральной Азии своих коллег. Некоторые из них пишут мне ночью, потому что мы работали вместе до этого, и говорят: «Ты же – консультант. Скажи, когда, мать их, это все закончится и почему все так?» Я понимаю, что я ничего сейчас не сделаю. Придумываю новые слова, чтобы перевязать наше общее «обидно».


19 марта 2019 года я покупаю худи в Зальцбурге, потому что не рассчитала с гардеробом. Там шел дождь и было бесконечно промозгло. На кофте с капюшоном написано, что «Вена» и какие-то цифры. Продавец говорит мне, что основатель RedBull’a живет на соседней улице. Я киваю и тут же натягиваю кофту на куртку. Нам нужно найти кафе с вайфаем и послушать послание президента. Потому что я про него не знала, и чувствую, что это не просто так послание.


Кафе называет Press. Как, во всех смыслах, мило, после подумаю я. Трансляция начинает срываться. Единственный президент, которого я знала всю свою жизнь, покидает свой пост. Я смотрю на официанта и прошу, чтобы принес американо. Пытаюсь запомнить свое ощущение. Чувствую смятение и радость. Если смешать несильно. Неоднородное. Кофе так и остынет в чашке. Потому что начинаю отвечать всем, кто в ужасе и восторге пишет мне. До 12 часов следующего дня мы все будем в самой яркой эйфории в истории новейшего Казахстана. Не потому, что у нас что-то личное в отношении президента, а потому что у нас что-то новое. В принципе. И даже те, кто растеряется и будет плакать, понимает внутри, что это какой-то беспредельно исторический момент.


В 12 следующего дня новый (временный) президент, самый успешный дипломат независимого Казахстана, неловко поцелует знамя и завершив полагающиеся политесы, скажет, что принимает решение переименовать нашу молодую столицу во имя предыдущего президента, а также все заглавные улицы в больших городах, и в тех, что поменьше тоже. И портреты Елбасы, кстати, тоже оставьте. Мечты об оттепели потонут в бурных аплодисментах присутствующих на инаугурации. Растерявшиеся накануне оппозиционеры вернутся в нормальный для себя ругательный тон, пропагандисты – в привычный режим восхваления. Все на месте. Все нормально. Через несколько месяцев известный казахстанский журналист Вадим Николаевич Борейко скажет мне: «Ну, и что – «аплодисменты»? Подумаешь. А тех часов с 7 вечера до 12 дня у Казахстана уже никто уже не отнимет». Я удивлюсь такой явной мысли, до которой сама не додумалась – не отнимет ведь. Все уже инфицированы. В Алматы идет дождь. Мы пьем кофе (на тот момент это уже носит какую-то неприличную политическую коннотацию). Только что закончился 5-минутный судебный процесс, где одному из лучших представителей журналистики, Марату Асипову, главному редактору уничтоженного сайта Ratel, должны были прояснить детали запрета на профессию. Но не прояснили. Марат всегда говорит, что – наш чувственный опыт это все что, что у нас, есть, поэтому на него и опираемся. Я запомнила, что Вадим Николаевич в тот день был гораздо оптимистичнее меня. Мы говорим про политику, конечно же. Через несколько дней – очередные внеочередные выборы президента Казахстана.


Я очень рассчитываю, что оппозиционер Амиржан Косанов не пойдет альтернативным кандидатом. Я его уважаю, помню заслуги, он, пожалуй, всегда был из настоящих, да еще и из бессребреников. Меня возмущает не его кандидатура, меня возмущает, что нам опять дают пропись, где нужно не написать, а обвести ручкой. Ты уже в выпускном классе, но вынужден обводить написанное. Проходит слух, что кандидатом будет журналист Ермурат Бапи. Я понимаю, что вряд ли это красиво, но пишу Амиржану – и все-таки хорошо, что это не вы. Он не отвечает. Впервые за нашу историю наших рабочих коммуникаций.


Я записываюсь наблюдателем на выборы. И принимаю решение - все же голосовать за Амиржана Косанова. О чем говорю и пишу знакомым и друзьям. В конце концов, это наш шанс показать, что необязательно выборы проходят с результатом больше 90 процентов. Испорченные намеренно бюллетени, как бы поэтично не смотрелись в Instagram, не считают. В голове - слова одного астанинского чиновника: «Зарина, политика – это рутина. Это умение бороться за интересы бюрократическими инструментами, в том числе. Умение высидеть в рабочей группе. Там мало романтики». Это было давно. Мы о чем-то спорили. Через несколько лет эти слова внезапно дали мне ощущение почвы под ногами. Я не влияю на политическую повестку, но я решила, что на моем участке правильно посчитают голоса. Рутина, так рутина.


...На тренинге по изучению закона о выборах, мы знакомимся. Много молодых. Это похоже на актерские упражнения. Перед тобой каждые несколько минут оказывается новое лицо и отвечаете друг другу на какой-нибудь важный вопрос. «Какая у тебя мечта?», «Что тебя удивило в последний раз?», «Кто твои друзья?» Я зачем-то начинаю рассказывать про свою жизнь ранее неизвестным мне людям, внутренне холодея от ужаса. Что меня удивило? - Интервью Егора Крида Дудю (первое, что пришло на ум). Рядом стоит Мади Мамбетов, известный публицист, мой славный приятель. Я его давно не видела. Он смеется и оказывается передо мной. Мы часто встречаемся на каких-то общественно важных мероприятиях. Теперь мы должны ответить на вопросы друг другу. Зачем-то начинаю ему рассказывать, как я сейчас живу. Он слушает внимательно, потом говорит, что я все про него знаю. Это неправда, но кто-то новый становится передо мной и мне надо послушать, какая у него мечта.


Теперь мы как будто лучше знаем друг друга - все эти люди, которым важно, чтобы выборы прошли без фальши. Очень странная компания, честное слово. Журналисты, студенты, предприниматели, активисты. Удивительным образом здесь встречаются люди, которые не должны были встретиться.


Часы на участках чаще всего запоминаются томительным ожиданием. Просто сидишь и считаешь всех, кто идет голосовать. Смотришь, чтобы без эксцессов. Это немного отличается от того, чтобы освещать выборы, работая в журналистике. Твои оппоненты - 11 человек избирательной комиссии, из которых большинство – учителя. Вот эти боевые единицы Системы. Женщины с уставшими глазами. Хотят домой, скоро ЕНТ, суп в холодильник не убрала, куда ты тут со своей новой политической повесткой. Ощущения так себе. Так всегда бывает, выборы – праздник с напряженным лицом. Все остальные наблюдатели от партий и те, которые якобы независимые, уходят на обед. Председатель избирательной комиссии подсаживается ко мне (мы уже успели поспорить и составить один акт о нарушении) и говорит: «Я знаю, вы не пойдете, но предложить надо – там дастархан». Я говорю: «Рахмет» и остаюсь. Он рассказывает мне как в этом году его ученики взяли какие-то важные Олимпиады, и кажется, это ему гораздо интереснее, чем выборы. Позже ненадолго уезжаю на свой второй участок (у меня обзорное наблюдение), вижу «своего». Какой-то независимый наблюдатель от неизвестного мне объединения. Вся комиссия вытягивается по струнке от его замечаний. В периметре глушат мобильный интернет, потому что на площади Астаны идут задержания митингующих. Мы болтаем немного.


Дос говорит: «Зарина?», а я думал «Катя или Маша». Я говорю: «В смысле!?» - «Лена, Катя, Ира, Наташа», - произносит он какой-то такой набор женских имен безошибочной интонацией Пчелы из сериала «Бригада». Я перестаю злиться и начинаю смеяться. Дос рисует точки и соединяет их в квадратики – 5 человек, это и есть квадрат. К четырем вечера на участок пришло 120 квадратиков, 600 человек. Политика – это рутина. Он отдает мне папку – зарисовывать квадратики и уходит перекусить. Но стоит на крыльце и считает всех заходящих. Приходит и перепроверяет. Я говорю: «Слушай, а зачем тебе это?» - «Мы с пацанами собрались и решили. Нас мало, но мы в тельняшках. После убийства Дениса Тена как-то обострилось, знаешь. Нужно следить за процессом». Я говорю: «А что за пацаны?» - «Да мы сами по себе. Наши районовские пацаны, мы поделились по районам», - «В смысле, кто в Медеуский, кто – в Алмалинский?» - «Да не эти районы. Ну раньше же были - «Dram», «Снежинка»? Тебе сколько лет?».


Я узнаю, что Досу - 38, он наблюдатель в школе, где учился сам, учились его дети. «На своем районе». А его родной брат - Альнур Ильяшев, тот самый активист, который подал 36 заявлений, чтобы ему разрешили митинг.


«Снежинка», - значит твой район?» - «Мой». Мы молчим. Я пытаюсь осознать, как пацанские понятия сейчас интегрируются в систему независимого наблюдения за электоральным процессом. И понимаю, в целом, принцип тот же – он держит порядок на районе. Дос говорит: «Давай, поезжай на свой участок, я тут прослежу». Я вообще не сомневаюсь, что проследит.


К подсчету на моем участке приезжает наблюдатель, которому на ознакомительном тренинге я рассказывала про мечты. И он мне тоже. Мы просим (как прописано в законе) – показывать нам каждый бюллетень, когда урну вскрывают. Председатель соглашается. Комиссия нас ненавидит. Злобу и неприязнь каждого из них я ощущаю кожей. И мне становится холодно. Двое наблюдателей из городской полутворческой прослойки. 11 бюджетников, которым велено. Пару полицейских, изнывающих от ожидания и снующих туда и обратно. Мы начинаем подсчет.


Одна из участниц избиркома, ей выпадает показывать бюллетени Токаева, которые я фиксирую на видео, делает это нарочито долго. Мы говорим, что можно быстрее. - Нельзя. Хотели демократию - держите, как бы говорит она нам, но вслух произносит: «Нет, нам всем тут не все равно». Картинно задерживает каждый бюллетень в воздухе секунд на 10-15. На то, чтобы показать все бюллетени уходит почти 3 часа. Меня шатает от усталости. Но мы стоим на отведенной точке. Берем копию протокола. Едем в штаб после полуночи. На нашем участке Токаев побеждает с минимальным отрывом. У Косанова – 40 процентов голосов. В чате другие наблюдатели пишут, что на всех участках – Косанов либо минимально оторван по голосам от главного кандидата, либо его побеждает. Студенты привозят протокол за протоколом – Амиржан Косанов побеждает в больших вузах с отрывом. Я смотрю на волонтеров, на ребят из «Оян, Казахстан», на журналистов, на всех остальных и думаю: «Настоящая какая у нас сегодня страна». До утра Амиржан Косанов, чуть не прошедший во второй тур вопреки всему и, видимо, собственному желанию, сделает заявление, где признает итоги официальных exit poll’ов и я получу десятки сообщений, в которых те, кто читал меня и думал, что Косанов может стать нашим кандидатом, писали о том, то он предал их надежды. Большинство - от совсем молодых людей. Им тоже обидно.


Я до сих пор думаю, что Амиржан Косанов помог нам разглядеть друг друга за этими процентами, даже теми, которые нам показали, и в которые мы не верим. Но не могу избавить себя от ощущения смятения и грусти.


Еще через сутки половина страны узнает, кто такой Ринат Зайытов. И увидят воочию, что скорее всего «казахская весна» не подхватит песни Цоя, которые в это же время поют ребята из «Оян, Казахстан», стоя у РОВД, куда приехали поддержать товарищей. К людям, которые стояли у департамента полиции, и требовали выдать им Зайытова, выйдут представители власти. И начнут разговаривать. Зайытова привезут, и дадут ему мегафон. Выясняется, что здесь только акын может поговорить с людьми и оказаться убедительным. Оставшийся митинг разгонят СОБРом. В эти дни переполнены камеры и участки полиции. Власть борется с недовольными проверенными способами. Особенно усердствуют в Алматы. Но теперь уже сложно понять, кто тут зачинщик. Теперь недовольны все – молодые, образованные, креативные ребята из «Оян, Казахстан», традиционная аудитория айтыскера Зайытова, ДВКшники, случайные примкнувшие и сочувствующие. Пока еще не страшно. Пока еще смотришь это как кино, тяжело и много разговариваешь с друзьями и коллегами, пытаешься осознать, отрефлексировать, найти группу своих интересов. Получается, не очень. Включаешь песню алматинской школьницы, которая гипнотизирует тебя напевом: «Мой Елбасы отпусти из этого рая». Если читать новости под этот пост-панк, кажется, что все еще не всерьез.


Страшно и всерьез становится, когда на рассвете Казахстан нападает сам на себя. Случится трагедия в Арысе. Город эвакуируют. И ты пытаешься осознать – как это? Город? Целый город.


Городской и областной акимы выйдут к разъяренным людям, депутат местного маслихата будет тоже пытаться вести диалог на площади. Сквозь крики на казахском языке прорвется фраза от одного из эвакуированных: «А вы кто? Представьтесь». Так народные избранники и познакомятся с теми, кого представляют. Какое-то количество людей будет шокировано. Как это - нельзя успокоить людей речами, но можно усмирить азаном? И мы снова удивимся тому, какие мы разные. Власть тоже удивится, тому что муштрованные студенты в красивых нарядах с криками «Нурсултан! Казахстан!», которых они видят на культурно-массовых мероприятиях, оказывается, не совсем народ. Арысовцы не реагируют на команды. Придется подбирать слова.


Президент полетит в Арыс в день ЧП. Все начнут вспоминать, когда такое было в последний раз и было ли. И не вспомнят. На видео он повторяет людям, что город восстановят, надо потерпеть, ремонт сделают. Люди сидят в школе за накрытым дастарханом. И никто еще не понимает, что вся их жизнь до взрывов, выраженная в материальном, возможно, больше не существует. Президент говорит: «Потерпите». Подруга пишет мне: «Такие простые слова, а…» Я злюсь от этого душного популизма, но плачу. Политика это не только рутина, но и быть человеком. У нас абьюзивные отношения с государством. Не бьет – уже хорошо.


Через несколько дней друг покажет мне, как Барак Обама прилетает на место трагедии, обнимает плачущую женщину и говорит: «Все будет хорошо! Я обещаю!» Да, это действительно много сильнее, чем сюжет, где в прошлом успешный дипломат, ныне президент, растерянный, ходит по эвакопункту и повторяет: «Город восстановим». В комментариях кто-то пишет: «Кажется, впервые никто в этом спортзале, не знает как себя вести». Из привычного – только аплодисменты главе государства. И я думаю - а ведь у него нет готового сценария. Ни у кого его нет.


Впервые за долгое время, мы вырвались из оков стабильности. За пределами привычного увидели, как много разных нас: тех, которые устраивают арт-флешмоб, гуляя по Панфилова, тех, которые выйдут в поддержку человека, про которого половина Казахстана никогда не слышала, тех, которые не выйдут, но придут на участки наблюдать, тех, которые повезут автоколоннами гуманитарную помощь в Шымкент. Никто не появился ниоткуда. Все были. Мы - здесь, Токаев – в Женеве, эвакуированные – в Арысе, в нескольких метрах от боеприпасов. Просто встретились только теперь. Что бы это ни значило.


Скорее всего, Касым-Жомарт Токаев действительно не может обещать нам, что все будет хорошо. Но теперь власть хотя бы знает, что мы есть. И хотим, чтобы хорошо, а не просто стабильно.