Ерлан КАРИН, советник президента: «Я против антагонизма в политике»

Фото Саламата Аязбая


Это интервью было записано 26 мая. Сразу после  события станут разворачиваться таким образом, что оно окажется неуместным для публикации. Теперь же, после волны протестов, президентских выборов, трагедии в Арысе, общественной дискуссии, которая все это сопровождала, разговор журналиста Зарины Ахматовой с советником президента, политологом, Ерланом Кариным, как будто бы обретает новое прочтение. В интервью он рассказывает о том, как он ночевал на вокзале, как его семья борется с болезнью младшей дочери, зачем он летает военным самолетом эвакуировать казахстанцев, уехавших в Сирию, в какой момент стал «менее либералом» и почему считает необходимым «бескомпромиссно» бороться с угрозами государству.

 

Мы договариваемся об этом интервью долго. Потом я пойму, что «долго» – это в моей голове. Я несколько лет иду к мысли: хорошо бы сделать «настоящее» интервью именно с этим человеком из системы. Наше знакомство – это рутинная история политического комментатора и журналистки, которая много пишет о политике и терроризме. Но в его биографии меня удивляют и занимают детали, которые я хочу прояснить. Они не укладываются в портрет классического политического идеолога. Месяца два назад я наконец оформляю это в предложение: «Сделать бы с вами большое интервью». Он сразу соглашается. Многие говорят – это такой фирменный стиль. Ерлан Карин сразу никому не отказывает, но реализовать договоренности получается не всегда. Еще какое-то время уходит на согласование времени и места. Я приземляюсь в Нур-Султане впервые в жизни. До этого прилетала в Астану. По совпадению, прилетаю из Актобе – города, в котором прошло детство Ерлана. Это создает дополнительный, хотя и незримый контекст. Интервью записано в день, когда у моего визави – день рождения. Я об этом не помню, до того, как Facebook не подскажет, но мы все-таки ничего не отменяем. Предупреждаю по привычке, что «все, что вы скажете, я могу использовать в материале». Он улыбается: «Столько условий». Диктофон я выключу через полтора часа. А потом, движимая неявным ощущением того, что конспектирую эпоху, включу еще раза два или три.


Зарина Ахматова: Странно, конечно, так начинать интервью, но… с днем рождения!


Ерлан Карин: Спасибо.  


Ахматова: Я поясню для читателей, я действительно не соотнесла, что ваш день рождения и интервью будут в один день. Но вот воскресенье…


Карин: Да, сегодня воскресенье, 7 вечера.


Ахматова: У вас праздник...


Карин: … но я не в клубе, не в караоке…


Ахматова: Вы не отмечаете дни рождения?


Карин: Почти никогда. Если только самые близкие друзья не настаивают. Но это было несколько раз. Может, раза четыре. Даже не помню, чтобы я так специально отмечал. Хотя нет, вру, однажды отметил. На 40-летие, но не потому что юбилей, как раз-таки 40-летие не принято отмечать. Я и не готовился, но друзья стали звонить за несколько дней до. И я подумал, что все-таки их соберу. Решил отметить, потому что у меня родились дочки, за день до моего дня рождения.


Ахматова: Царский подарок.


Карин: Решил, что рождение дочерей, двойняшек – это повод.


Ахматова: Тем не менее, этот день сегодня является для вас поводом задуматься на пару минут – куда я иду? Счастливый ли я человек?


Карин: Нет, вот так я точно не заморачиваюсь.


Ахматова: Серьезно?


Карин: Серьезно.


Ахматова: Хорошо, тогда спрошу я – вы счастливый человек?


Карин: Хороший вопрос. (Пауза) Как бы – да.


Ахматова: «Как бы»?


Карин: У меня есть, все, что есть. Работа интересная. Я в профессиональном плане много чего добился. Были мечты. Они осуществились. Были какие-то планы, сбылось даже сверх.


Ахматова: То, о чем вы не загадывали?


Карин: То, чего и представить не мог… То, что я в профессиональном плане хотел, все случилось – книги, исследования. В плане карьеры – тоже доволен. Проработал на разных направлениях. В плане семейной жизни – все нормально. У нас хорошая дружная семья, у меня отличные дети…


Ахматова: Сколько самой старшей?


Карин: 17. Затем 16, потом сын, ему 14. Дочке – 9. И вот мои двойняшкам вчера исполнилось по три годика. Все нормально. Сказать, что я несчастливый я не могу.


Ахматова: А почему вы так задумались? Ответили через паузу.


Карин: Потому что есть определенные жизненные обстоятельства…


Ахматова: Какие?


Карин: Которые… В общем, это связано с детьми. Три года назад, когда у меня родились двойняшки – Мариям и Сафия. Я так долго ждал. Они родились раньше срока, очень маленький вес, но мы их выходили из реанимации, все было нормально. И анализы тоже были достаточно положительные… Знаете, я об этом особо не распространялся… Но позже у младшей из двойняшек – Сафии, начались проблемы. Где-то через 10 дней у нее начались проблемы со здоровьем. Буквально, я пришел с работы домой, смотрю – она какая-то бледная, стал звонить в «скорую», «скорую» не дождались, я поехал сам. И если бы не успел на час, может, полчаса, неизвестно что бы было. Попала инфекция, пошла интоксикация, она попала в реанимацию, лежала под аппаратом. Сама маленькая, еще под этим аппаратом… Я каждый день с работы приезжал, находился с ней рядом, молился… Ну, наверное, как все в таких ситуациях. Мы выписались, где-то через месяц обследовались, оказалось – проблема в зрении. Стали копаться – обнаружили кисты в головном мозге. Кто знает, тот понимает, что это может привести к нарушениям. К болезням. ДЦП, и так далее… В зависимости от того, какая часть мозга поражена. Оказалось, что у Сафии – достаточно масштабные поражения мозга. Я спрашивал, чем это грозит? Врачи сказали, что ДЦП в нашем случае не самый худший вариант. Выживет ли ребенок – вот вопрос. Сначала нам давали 3 месяца, потом полгода… Потом началось – консультации, консилиумы. Наверное, лето 2016-го – самый тяжелый период в моей жизни, и в жизни нашей семьи. Оказалось, что мы одни. Когда был консилиум и нам поставили окончательный диагноз, один из врачей сказал, что это единственный случай такого рода во всем Казахстане. И вот врач ко мне подходит и спрашивает: «Можно мы на вашем случае статью в журнал напишем? Случай уникальный». Я ответил, что да, конечно, вы должны написать такую статью, в первую очередь, для того, чтобы такие случаи не повторялись. А нас просто выписали, отправили домой. И с тех пор ни один из врачей даже не спросил, как дела, чем помочь, как развитие. Все это время мы боролись, мы пытаемся...


Ахматова: Динамика положительная?


Карин: Да, с кем мы только не встречались, куда только не звонили, в какие клиники я только не писал, я супруге говорил, что продам квартиру, машину, повезем куда угодно. Я спрашивал у врачей – есть ли из миллиарда, из триллиона один шанс. Всего один. Мне нужна была зацепка.


Ахматова: Сказали, был?


Карин: Нет.


Ахматова: И что вы?


Карин: Интуитивно. Книги читали, искали… У меня супруга – молодец. Она собралась. И тогда мы начали эту нашу БОРЬБУ. Поэтому на ваш вопрос «счастливый ли я человек?» я отвечаю, что да. Но с оговорками. Врачи не давали нам шансов – говорили, что в лучшем случае – полная инвалидность. Что не будет ни ходить, ни сидеть, ни двигать руками. Но наш ребенок Сафия – она молодец. У нас семья сплотилась. Старшие дети играли с Сафией, проявляли внимание… Я им говорил – общайтесь, надо ее стимулировать. И я для себя понял, что помимо медицинских усилий, как никогда здесь важна психологическая составляющая. Она незрима, но помогает. И вся эта цепочка сработала. Мы сплотились, дети нам помогали. Сейчас она ходит, опираясь, делает шаги. Общается, болтает. Как обычный ребенок. Это – такой прорыв для нас. И еще раз – счастливый ли я? Да, счастливый.


Ахматова: Я, конечно, всякого ждала ответа, но не такого.


Карин: Я пересмотрел жизнь, приоритеты, ценности. Мы на днях с супругой вспоминали, как мы мечтали, что если она не сможет ходить, хорошо бы, если бы смогла сидеть. Потом она села, и мы думали – хоть бы научилась на четвереньках передвигаться. Хоть бы сумела ложку держать… Чтобы сама себя могла минимально обслуживать. Потом я супруге говорю: «Может, мы какие-то неблагодарные? Судьба дает нам возможность, а мы начинаем о чем-то еще просить». Но может, ничего зазорного в этом нет – мы хотим больше? И поэтому измерение каких-то успехов в жизни теперь у меня происходит по другой шкале.


Ахматова: Вы сказали, что почувствовали себя в одиночестве. Почему? Ощутили отчуждение? Или вы не делились со своим окружением?


Карин: Не делился. Мы об этой ситуации практически никому не говорили. А смысл? У людей, у каждого человека куча своих проблем, зачем их нагружать рассказами о своих.


Ахматова: Связи, помощь, не знаю…


Карин: Да какие связи. Такие ситуации как раз доказывают, что есть ситуации, когда материальное тебе не поможет.


 

Ахматова: От нескольких людей слышала одну историю о том, как вы, актюбинский мальчик, практически как Ломоносов за обозом, пришли в Алматы поступать, услышав объявление чуть ли не по радио, ночевали на вокзале…


Карин: Да, было такое.


Ахматова: Расскажите, как это было.


Карин: Да ну, получится, что я хвастаю.


Ахматова: Рассказывайте, это же я спрашиваю, а не вы сами хвалитесь.


Карин: Не очень люблю эти истории «супергеройские».


Ахматова: Вот смотрите, в целом, я всегда понимала, что составить ваш портрет – гиблое дело. Вы если не противоречивый, то разносторонний, скажем так, точно… Но можно хотя бы попробовать собрать побольше деталей.


Карин: Как-то после занятий в универе пришел домой, сижу слушаю радио. А по радио выступает Тлемис Тлеугабулович Мустафин, он был тогда завкафедрой политологии КазГУ, и говорит что-то типа: политология – наука молодая, но нужна свежая кровь, новые кадры. Я послушал-послушал. И думаю – а что я тут бьюсь-то. Почему я не вернусь к своей идее – поступить в КазГУ? У меня была эта мечта давно поступить на отделение востоковедения, но я тогда остался в Актюбинске. Работал сначала в школе, потом на кафедре. Но там вечно случались какие-то интриги. Непросто работалось. И вот в очередной раз поспорил со старшими коллегами…


Ахматова: Я смотрю, до определенного момента это было ваше нормальное состояние.


Карин: На следующий день я пошел в университет, написал заявление об отпуске без содержания.


Ахматова: Вы все-таки импульсивный.


Карин: Не знаю. Купил билет. И через два дня уже я еду в Алматы.


Ахматова: Поездом?


Карин: Поездом.


Ахматова: Двое суток?


Карин: Двое суток. Приехал. Негде мне остановиться. Ни знакомых, ни родственников, денег я не взял у родителей. У меня было перед ними чувство вины.


Ахматова: О, а расскажите эту историю.


Карин: Да как у всех. В студенчестве хотел попробовать бизнес, тогда же все «бизнесом занимались». Я тоже на рынке торговал, сигареты блоками развозил.


Ахматова: И как вам?


Карин: Не помню деталей, но я попал в одну историю… Нам не дали причитающуюся выручку, мы где-то перезаняли, оказались в долгах…


Ахматова: Вы тогда поняли про себя – вы бизнесмен или нет?


Карин: Кстати, я мог бы им быть, потому что у меня неплохо получалось! Но в 90-х у всех были похожие ситуации. Я попал в долг. Пришлось продать дачу родительскую, там был небольшой участок за городом. Из-за этого у меня появился комплекс, из-за того, что я навредил семье. Поэтому я оставшиеся полтора года учебы очень сильно дома выкладывался. Мы там строили что-то, я помогал. Пытался отмыть позор! Я даже попал в больницу на почве всего этого – сердце, кажется. Сам себя винил, как я мог, семья… Вот это все. И старший брат меня навестил в больнице и сказал тогда, что это нормально, не убивайся, дескать. Наверное, эти ситуации, в будущем меня уберегли от больших авантюр, денег. В общем, когда поехал в Алматы, не стал брать у родителей денег. Стыдно было. Я подумал-подумал и решил остановиться на вокзале. Там была комната для ночлега по 200 тенге за ночь.


Ахматова: Вокзал «первый» или «второй»?


Карин: Алматы-1.


Ахматова: У-у-у.


Карин: А там, да… Там не гостиничные номера. Там комната. Заходишь – ни шкафов, ни душа, ничего. Койки.


Ахматова: Примерно представляю вокзал в то время.


Карин: Это было ужасно. Это был 96-й год, март. Но мне казалось, что для меня это нормально. Я не сильно притязательный. Я остановился там. У меня была большая черная сумка – я ее сдавал в камеру хранения. Пошел в КазГУ, нашел кафедру. Зашел, там секретарша: «А вы кто?» – «Я вот по поводу поступления в аспирантуру, из Актюбинска» - «Ну, вы подождите».


Ахматова: Представляю ее лицо, когда она услышала, что вы «по объявлению».


Карин: И вот так я каждый день ждал! Каждый! С утра до вечера стою в коридоре. Не присесть, ни встать.


Ахматова: В смысле, вам аудиенцию не давали?


Карин: Ну, говорят, подождите, он занят, он не может, занятия, совещания... Ждите.


Ахматова: Это просто…


Карин: Я поэтому не люблю рассказывать эту историю, получается, я супергерой.


Ахматова: Ну, историю-то знают. Может, те люди, которые видели вас в коридоре.


Карин: День проходит. Второй. Я не гулял, не пил, по кабакам не шлялся, никуда не ходил. Стоял ждал. Как Хатико. В коридоре.


Ахматова: Вот вы всегда разговариваете мягкой, дружелюбной интонацией, как будто, ничего вас не выводит из себя. Вот мне интересно, вы стоите 8 часов в коридоре. У вас были какие-то эмоции? Злость? Агрессия? Что? Что заставляло вас безмолвно ждать?!



Карин: Нет, вы не понимаете. Это была мечта! Я собирал подшивки, исследовал тему, читал авторов. У меня была большая тетрадь, и я вырезал из газеты какие-то статьи, вклеивал их на каждую страницу.


Ахматова: То есть, за этим коридором КазГУ вы видели свет?


Карин: Я очень хотел учиться в аспирантуре КазГУ.


Ахматова: И что, злости не было?


Карин: По началу – не было. Первый день, второй, третий. А деньги заканчивались. Я жестоко экономил. На обед и ужин пирожки покупал. А мне уже обратно надо ехать.


Ахматова: Отпуск пролетел незаметно.


Карин: Я там простоял с понедельника по пятницу. У меня есть обратный билет. Проездной билет стоит 7 тенге. У меня осталось ровно 14. Туда – в КазГУ на троллейбусе доехать. И обратно. И вот тогда я как-то не беспокоился. Билет есть, но на покушать уже не хватит. Ну, думаю, ладно, что-нибудь придумаю.


Ахматова: Помните, как в «Мимино», он шел до аэропорта с крокодилом пешком?


Карин: Да! У меня была почти такая ситуация. Но мне главное было попасть на прием. В общем, последний день. Я со своей большой черной сумкой, которую уже забрал из камеры хранения, прихожу в КазГУ. И мне снова говорят: «Ждите». Вот тогда я уже разозлился. Вот в тот момент помню, накипело.


Ахматова: Надо полагать.


Карин: Обошел секретаршу. Постучал: «Можно к вам все-таки?» Тлемис Тлеугабулович посмотрел на меня и говорит: «Вам же, наверное, сказали подождать?» Я говорю: «Ну, сколько можно. Я уже пять дней тут жду. Пять». Он говорит: «И?». Какое-то недоумение было у него на лице. Может, он не в курсе был. Не знаю. И я ему со злости: «Вот все вы такие! По радио одно говорите. А я послушал, приехал. А, оказывается, просто слова на деле». Он рассмеялся и говорит: «Проходи. Рассказывай». Я рассказал. Тему показал. Он меня похвалил, но сказал, что надо тему поменять, я не знал язык китайский, это исключало работу в архивах. Ну, говорит: «Хорошо, подумай над темой, в августе сдашь экзамен, поступишь, значит, поступишь». Для меня это было, как будто я уже обо всем договорился. Такой счастливый, говорю: «Хорошо!» Вышел довольный. И думаю, как теперь обратно ехать. Смотрю, идет какой-то преподаватель. А я же в эйфории. Подхожу к нему и говорю: «Вы знаете, у меня дурацкая ситуация. Вы не подумайте, что я попрошайка. Но мне надо ехать два дня до дома, а у меня нет денег». Он так опешил слегка. Посмотрел на меня и говорит: «У меня есть 200 тенге, хватит?». Я говорю: «Это даже много будет». Он мне дал эти 200 тенге. Я взял две бутылки воды, яблоко, две лепешки. Как сейчас помню. И так доехал домой. Дома подготовился, в августе приехал. Опять пожил на вокзале, потом у друга в квартире. За эти две недели сдал экзамены. В ноябре пришло уведомление, что я поступил. Приехал в Алматы.


Ахматова: На вокзал.


Карин: Да. А мой старший брат в то время служил в зенитно-ракетном полку в Сарыозеке под Талдыкорганом. Вот кто у нас в семье идеалист и романтик. Безо всякого сарказма, так это мой брат – Бектурган. Он перенес операцию в детстве, вся грудь в шрамах. И он сказал отцу: «Я хочу стать врачом». Все детство готовился, отучился в медакадемии 6 лет, он еще в школе был освобожден от физкультуры. Но несмотря на это, на военной кафедре прошел курс, получил звание лейтенанта, и, не сказав родителям – пока другие отмазывались от армии - а Бектурган сам добровольно туда записался. В то время все «косили», у всех был шок, он ушел в армию не на год, а на три!


Ахматова: Зачем? Родину защищать?


Карин: Он - идеалист. Когда его на вокзале провожали в армию, он сказал, что хочет внести вклад в возрождении былого офицерского величия…


Ахматова: И с каким настроением он служил?


Карин: Как-то через год я в 12 ночи поехал в часть в Сарыозек, и не мог его найти. Нашел в гарнизоне, он обходил территорию, все там что-то отмечают старшим офицерским составом, а он такой ответственный… Вот, знаете, про него я могу долго рассказывать. Я им горжусь… Он другой, что ли…


Ахматова: А врачом он стал?


Карин: Да, он один из главных неонатологов в стране. И вот я помню, когда тогда к нему приехал. У него под бушлатом, за ремнем томик Шекспира. Я говорю: «Бекен, ты все-таки и романтик, и идеалист, и все такое… но как?!» Ну, представьте, 90-ые, разруха, пьянство, кто-то пьет, кто-то ворует, депрессняк такой общий, а он… читает. Шекспира!


Ахматова: В Сарыозеке. Да, самое неожиданное место для сонетов Шекспира, пожалуй. Он не разочаровался по итогу?


Карин: Да, может и разочаровался, но он и по сей день живет такими благими идеями. И тогда как-то находил объяснения… Я когда приехал в Алматы, он встретил меня на вокзале. Мы поели лагман на вокзале, погуляли в центре города, у меня были кое-какие накопления, мы пошли в магазин, купили какую-то одежду. И вот я поехал провожать его на автовокзал «Саяхат». И он говорит: «Ты куда сейчас?» Я говорю, что к друзьям, не переживай. Он уехал. И вот впервые у меня случилось такое – один в городе, непонятно, что дальше? Ведь у меня даже плана нет. Куда пойти. И я поехал на свой любимый вокзал. Пытался к другу пристроится, позвонил на домашний, мобильных телефонов же тогда не было, намекнуть. Но он сказал, чтобы я перезвонил через неделю. И тогда я понял, что намек не прошел. У него я не остановлюсь. Комнаты в общагу уже распределили. План «Б». Правильно. Вокзал.


Ахматова: И долго вы там жили?


Карин: Недели две. Была жуть. А мне же надо экономить. Поэтому я одну ночь ночевал в комнате по 20 человек. Там, где люди на пару часов поспать приходят.


Ахматова: И какой там был контингент?


Карин: Разный. То, что я умею общаться с разными людьми…


Ахматова: Это оттуда? Да? Слушайте, это, конечно… история.


Карин: Да вообще. «Ту мач» история. Но я ей благодарен.


Ахматова: Вы что, безбоязненный? Или как это… объяснить.


Карин: Немножко авантюризм же есть, может, вот он.


Ахматова: Вы сильно изменились с того времени?


Карин: Ну, да… я чуть… привередливее стал.


Ахматова: Не, я не спрашиваю, спите ли вы на вокзале. Я про авантюризм.


Карин: Тогда я был более решительный, что ли. Но сейчас уже ответственность – дети. Ну, и потом тяжело было больше физически. В комнате я спал через день. А второй день – в зале ожидания. На этих скамейках, а там не ляжешь, там подлокотники…


Ахматова: Это какой-то трагический Вуди Аллен.


Карин: Это – деньги! Которые я экономил. А контингент там тоже разный. Люди совсем разные… Сидишь и сменяются твои «попутчики» в зале ожидания. Кино, да. Люди, судьбы, учитель, врач, сумасшедший. Но через пару недель я пробил себе место в университетском общежитии. Ну, там было сначала у меня двое соседей.


Ахматова: Но меньше, чем на вокзале все-таки.


Карин: Хотя тоже поначалу были истории, над которыми сейчас посмеяться. Но как-то я возвращаюсь, а они сидят на койке. На моей. Что разозлило.


Ахматова: А ваше – это ваше?


Карин: А мое - это мое. У всех же по койке. А они сидят именно на моей, придвинули стол, пьют водку, курят. А я не люблю, когда в комнате курят. Это во-первых.


Ахматова: А вы не курили?


Карин: Ну, так, баловался. Но я не люблю такие пьянки. Ну, они сидят такие – давай к нам. По пацанским нормам, вроде нельзя это отвергать, ну, я сел. Сижу, терплю, весь внутри завожусь.


Ахматова: Слушайте, я не жила в общежитии, но выглядит, как рядовая ситуация в общаге. Что вас так разозлило?


Карин: Ну, это не мои друзья. Повода нет. Просто пьянка. Ну, они мне говорят: «Давай скажи тост». Я взял и пошел на конфликт. Они под градусом. У нас сразу стычка. Я тогда был чуть-чуть вспыльчивый.


Ахматова: «Чуть-чуть».


Карин: Через пару месяцев, у них что-то не склеилось, они съехали. И в итоге, после этих мытарств всех я остался королем. Один жил в этой комнате целых полтора-два года.


Ахматова: В какой момент после приезда вы себе поставили зачет? Что вот себе всё доказали. Когда защитились?


Карин: Нет, через несколько месяцев после поступления. Тогда надо было уже как-то зарабатывать. Начал писать статьи в газеты. У меня мечта была публиковаться в «Панораме», я еще в Актюбинске зачитывался Нурболатом Масановым, Ярославом Разумовым, мне очень нравилось. Я хотел для начала реализоваться, как политобозреватель. Ходил во все редакции, относил статьи. И потом в то же время в Алматы был такой Институт развития, по тем временам, мегакрутой think tank. Но мне казалось, что туда невозможно попасть, тем более, с моим провинциальным уровнем образования. Но я подал документы. Меня пригласили на собеседование, и я прошел. И я думаю, что прошел из-за хорошего казахского.


Там еще была такая авантюра. На собеседовании же спрашивают про навыки. И я говорю – да, все умею. Компьютером пользоваться тоже. А я – олдскул, я тогда все свои работы писал от руки, и на печатной машинке отца. Отец у меня был писателем в свое время. Но я уверенно ответил – компьютером владею. Меня взяли. Я пришел, увидел Доса Сатпаева, у нас столы рядом были, мы кстати, там с ним и познакомились. Мне дали задание написать какую-то записку. Но я первый раз признаюсь, наверное, в интервью… я вообще не знал, как включить компьютер. Серьезно. Это стыдно, но я не знал, с чего начать. Имитировал что-то до обеда, ходил в библиотеку. Дождался обеда, присмотрел одну девушку, говорю – так-то и так-то, мне надо, чтобы ты мне помогла. Она говорит: «Хорошо» - «Но во время обеда». – «Хорошо». Все ушли, она мне все показала, я быстро освоил основные операции – как word открыть. За полтора часа, в общем, прошел курс компьютерной грамотности. Я тогда брал много проектов. Работал по ночам. Отец говорил, что надо высыпаться, но кажется, я пренебрег этим советом. Я в 8 часов шел в общагу, варил макароны, ужинал, брал бутерброды, потом возвращался на работу, и до 4-5 утра что-то писал. Засыпал на столе, в 6 утра приходила уборщица… тетя Валя, кажется, будила меня. Я возвращался в общагу, душ, чай… В таком режиме я и отработал.

Ахматова: Это все невероятно, конечно. Но придется отойти от того лампового периода. Наверное, будет непростительно, если мы не поговорим про какие-то насущные вещи. Из того, что я услышала, Ерлан Карин – это был такой идеалист, который шел против системы, боролся за справедливость. Будучи сегодня по другую сторону, вы часто вспоминаете того парня?


Карин: Я здесь никакого для себя противоречия не вижу. У меня всегда был интерес не в чистом виде к науке, и не в чистом виде к политике. А как-то по середине. Может, я как-то неправильно формулирую генеральные цели – может, надо целенаправленно двигаться и заниматься карьерой, либо в чистом виде – наукой. Я хотел, как можно больше в разных сферах попробовать, чтобы было больше опыта, которым можно было бы делиться. Но да, я не определился.


Ахматова: А внутри вы уже поняли, кто вы?


Карин: В науке – я больше прикладник, полевик, не академический исследователь. А в политике я, наверное… Хотя нет. В политике я хотел реализоваться, как эксперт, но потом так получилось, чтобы были новые задачи.


Ахматова: Ну, сейчас сложно сказать, что вы вне политики, вы советник президента, извините.


Карин: Ну, вы же спрашиваете, не пошел ли я на компромисс собой?


Ахматова: Можно же сказать, что вы человек системы?


Карин: Ну, да, столько лет уже работаю в системе. Поэтому, конечно - да.


Ахматова: Вы когда-нибудь шли против совести за свою политическую карьеру?


Карин: Мне кажется, слава Богу, у меня не было таких ситуаций, когда передо мной стояла такая дилемма – что я делаю что-то вынужденно неправильно. Может, это все, конечно, самовнушение, что я все делаю во благо. Есть внутри убеждение – то, что делаю во благо, во имя чего-то большого, правильного.


Ахматова: Чего, Ерлан?


Карин: Ну, например, развития страны.


Ахматова: Вы верите в это?


Карин: Верю. Без этой веры – смысла нет. В политике я немного идеалист. Например, разные люди по-разному воспринимают политику – игра, борьба… А для меня политика – созидание. Ты участвуешь в политическом процессе для того, чтобы что-то создавать. Либо быть причастным, либо напрямую участвовать. Для меня политика – это возможность влиять на какие-то серьезные созидательные вещи.


Ахматова: Я, пожалуй, не дословно, но процитирую вашего друга – Досыма Сатпаева. После известных выступлений алматинцев, акции «От правды не убежишь», он участвовал в дискуссии про честные выборы в театре ARTиШОК. Периодически ему от общественности поступают предложения баллотироваться в президенты, он всегда отшучивается. Так вот, там он сказал, что требования - 5 лет госслужбы для того, чтобы баллотироваться в президенты, это не просто так. За этот срок кто-то да замарается. На каждого должен быть компромат, коррупционные схемы, как язык коммуникаций в системе…


Карин: Я знаю, я читал про его высказывание.


Ахматова: Его позиция с вашей расходится. Вы как к ней относитесь?


Карин:. В системе – очень большое количество людей, политика давно перестала быть… как бы сказать закрытой кастой. Это уже давно не круг …


Ахматова: Избранных, вы хотите сказать?


Карин: Да.


Ахматова: То есть, вы говорите, что система открыта для нового рекрутинга?


Карин: Открыта, конечно, очень много людей работает только потому что они профессионалы. И востребованы, как профессионалы.


Ахматова: А если их политические взгляды кардинально отличаются от принятых в системе?


Карин: Ну, в чем? У нас же нет такого сильного идеологического размежевания, на левых и правых, например.


Ахматова: Ой, нет. У нас нет. Я бы сказала, у нас вообще спектр ограничен.


Карин: У нас в классическом определении по ценностям, по идеологии нет деления…


Ахматова: Ну, вы же понимаете о чем я, Ерлан.


Карин: Нет.


Ахматова: Понимаете же. Идеологически несогласные люди с нынешней элитой, они могут оказаться в системе?


Карин: Они могут в ней оказаться.


Ахматова: Если поменяют взгляды?


Карин: Нет, необязательно. Нет такого, чтобы принуждать себя или других делать совсем противоречащие собственным убеждениям вещи. В рамках системы реализовывается много положительных вещей, это позволяет людям чувствовать себя полезными, востребованными. Я, работая в этой системе уже сколько лет, не чувствую какого-то такого дискомфорта…


Ахматова. Вообще никогда?


Карин: Бывает, когда по каким-то спорным ситуациям… но при этом, у нас же внутри, в системе тоже идет дискуссия, и многие решения принимаются в результате этих дискуссий. Поэтому такого прямо разделения я не чувствую.


Ахматова: А у вас были конфликты с вашим другом Досымом Сатпаевым на тему политики?


Карин: Большей частью мы не обсуждаем политику.


Ахматова: Были или нет?


Карин: Нет.


Ахматова: Досым всегда подчеркивает, что у вас дружеские отношения. Но как я это вижу – вы же пошли по разным дорогам в какой-то момент?


Карин: Нет.


Ахматова: Вы считаете, что нет?


Карин: Я считаю, что у него свое понимание, у меня – свое. Но увлечения у нас одни, нам есть о чем поговорить.


Ахматова: Он - достаточно принципиальный человек.


Карин: Он – очень принципиальный человек. И я за этого его уважаю.


Ахматова: Он достаточно резко, по вашим меркам, формулирует, прямо, открыто.


Карин: Да, но у нас как-то конфликта интересов или позиций по этому поводу не было. Мне мои убеждения не мешают общаться с ним, ему – его, потому что я думаю, что мы, исходим из общих интересов страны. 


Ахматова: Вот смотрите, есть люди, про которых все понятно, это такая закрытая элитная тусовка, они не ходят непроверенными маршрутами - не встречаются с большим количество человек, не дают такие интервью. В вашем случае дело обстоит иначе. Ринат Балгабаев написал о вашем назначении: «Теперь у нас у всех есть знакомый советник президента». Что – правда. Вы всегда выстраиваете коммуникации с большим количеством разных людей. Я не знаю, это у вас по жизни так, или вы карьеру таким образом делаете, но...


Карин: Я против антагонизма. Это мне помогает.


Ахматова: Подождите. Вот те люди не общаются с журналистами, с оппонентами, с подписчиками - и с ними все ясно. К вам же возникают вопросы. Они не могут не возникать. Вы открыты - хорошо, я не буду говорить, что вы играете в открытость - вы открыты и с вас какой-то больший спрос. Может, тогда уже легче запереться на Олимпе?


Карин: Это правда самый легкий путь.


Ахматова: Почему вы его не выбрали?


Карин: Это не в моем стиле, во-первых. Иногда бывает. Вот как сейчас правильно объяснить…


Ахматова: Попробуйте.


Карин: У многих политиков бывает такая дилемма. Быть открытым или работать в закрытой форме. И другой момент – это, бывает, попроще интерпретируется - пиарится человек или не пиарится. У меня таких проблем нет - нет желания самопиаром заниматься.



Ахматова: Нет, подождите. Давайте так - вам все люди подряд интересны или что? Вы поздравляете демонстративно на Facebook Серикжана Мамбеталина, который в то время находился в заключении, вы здороваетесь с той группой, которую принято называть нацпаты, приглашаете в эфир «умеренных оппозиционеров», в каждой политической группировке есть человек, который к вам хорошо относится, потому что вы с ним хорошо коммуницируете. Я напрямую спрошу – это политический расчет?


Карин: Нет. Как это может быть расчетом?


Ахматова: А зачем тогда?



Карин: Если говорить о расчете, то открытость, наоборот, создает для меня больше неудобств. Но как я могу, во-первых, жертвовать какими-то человеческими принципами общения. Раз у меня есть такие простые человеческие отношения, как я могу от них отказываться и приносить их в жертву, также, как и с моими друзьями. Плюс я умею разделять – здесь я согласен, а в этом вопросе – не согласен, я все время пытаюсь это донести! Это же элементарно. Хорошо, я сейчас я вам объясню. Это очень просто, и это одна из моих жизненных позиций – я против категоричности и отрицания всего, неважно в чем – в политике, в любой сфере. На примере моей работы на телеканале Qazaqstan. Когда я пришел на работу, я спрашивал, почему у нас не ротируется музыка новой волны – Молданазар, Ninety One, Мархаба Саби. Мне отвечали, дескать, нет, это нельзя, у нас - аудитория консервативная. Моя позиция была – ну, нет, аудитория же должна как-то подпитываться новыми продуктами, развиваться. Хорошо, Ninety One отрицательно воспринимается консервативной аудиторией, но если подростки слушают, значит, есть за что слушать. Пусть я и сам не большой фанат их музыки. Я пытался привить им это ощущение – тебе может не нравится одна песня Ninety One, а другая, вдруг может понравиться. Но нельзя же всю музыку отвергать сразу.


Ахматова: Ну, то – Q-pop…


Карин: Так же и в политике. Вы говорите про общение с нацпатами. Да, с чем-то я не согласен, но есть ведь и рациональные вещи. Почему бы не принять то, что объективно правильно в их идеологии. А из-за того, что какие-то вещи звучат неправильно – отрицать все это поле, настроение и запросы - нелогично. Я пытаюсь все время призывать к рациональному отношению ко многим вещам, а не к антагонизму: «Они – враги!» и все.


Ахматова: Это какой-то очень философский подход. Вы так всему можете найти объяснение?


Карин: Не могу сказать, что всему.


Ахматова: В жизни, а тем более, в политике, мне кажется, очень часто бывают ситуации, когда надо выбирать. Очень явно. Ты не можешь, отвергая антагонизм, сразу выбрать и мед, и сгущенку. У вас есть план на такие случаи?


Карин: Ну, не знаю. Мне кажется, что для нашего общества было бы правильно впитывать все, избегать отрицания в целом. Вот из-за такого восприятия – или черное, или белое - в свое время и происходили все эти опасные вещи – большевизм, радикализм, репрессии…


Ахматова: Вы сейчас уходите на опасную территорию. Но раз так, я посмотрела сегодня вашу дискуссию в подкасте «Я вас услышал», там где вам оппонировала Ася Тулесова. Она несколько раз там говорит о том, что нельзя сажать на 15 суток за призыв к честным выборам. Здесь же не может быть позиции – ну, можно сажать, можно не сажать. Вот давайте на простом примере. Как тут избежать антагонизма?


Карин: Ну, конечно, та формула, которую я использую, она не универсальна, она не помогает, но…


Ахматова: Вы – гениальны, Ерлан.


Карин: Ну, вы смеетесь, но вот ваш вопрос изначально стоит изначально следующим образом – не мешает ли мне то, что я общаюсь с разными группами? Не мешает.


Ахматова: И проблем не было?


Карин: И проблем нет. Но в то же время, было бы легче, да, принять такую позицию – жить в закрытом формате, много не общаться, но в этом плане я не конформист.


Ахматова: А вы знаете, почему вы не конформист?


Карин: Ой, даже не знаю. Просто, наверное, изначально так сложилось – и характер, убеждения, и отношения.


Ахматова: А почему вы себе можете это позволить?


Карин: Тут, наверное, я должен поблагодарить своих старших коллег, которые с пониманием к такому относились. Например, даже когда я работал в Нур Отане, я мог ходить без галстука, в джинсах, постоянно публиковался в газете «Время», писал критические статьи и к этому спокойно относились. Я хочу, чтобы и во власти, и в гражданском секторе прививалась нормальная культура общения – мы можем дискутировать по каким-то вещам, можем не соглашаться. У меня вот сегодня день рождения – и меня поздравляют, как министры и акимы, так и разные фигуры из оппозиции, редакторы оппозиционных изданий. В конце концов, это мне помогает шире смотреть на контекст. Да, это создает, возможно, иногда проблемы, так как я общаюсь с теми, кто критикует власть, но благодаря этому я вижу разный контекст. В конце концов, это выгодно и власти - я могу артикулировать во время дискуссии разные подходы и взгляды на ситуацию.



Ахматова: Три самолета вернувшихся из Сирии в рамках двух операций «Жусан» (на момент интервью, о третьей части гуманитарной операции еще не было известно – З.А.). Правильно ли я понимаю, что это случилось при вашем непосредственном участии?


Карин: Скажем так, я - один из участников. И на эту историю я смотрю с внутренним чувством благодарности судьбе за то, что мне повезло быть к ней причастным. Я долго занимался темой терроризма, как исследователь. Для меня это важно. Досым как-то поздравлял меня и сказал, вспоминая один фильм, что есть люди двух типов: астрономы, которые рассматривают звезды в телескоп и астронавты, которые хотят до них дотянуться.


Ахматова: Вы – астронавт?


Карин: Мне важно погрузиться. Когда руководство КНБ прошлой осенью мне предложило поучаствовать: «Не побоишься?» Я сказал: «Нет, мне интересно». У меня было два мотива. Во-первых, воспользоваться тем, что я внутри самолета, и пообщаться с этими людьми. Изредка я посещаю колонии, встречаюсь с осужденными за экстремизм, это занимает много времени. Чтобы с одним заключенным встретиться уходит два-три дня. А тут такая возможность - получить очень большой массив материала за короткое время. Во-вторых, другой мотив – за несколько недель до операции, на меня вышла женщина, у которой родные племянники в Сирии, у них родители погибли, она просила моего содействия, чтобы вывезти их. Появился личный мотив.


Ахматова: Обычная женщина?


Карин: Она просто в интернете нашла мои публикации и интервью. Обратилась ко мне. Поначалу я встретился с ней, чтобы сделать материал для моего документального фильма, в тот момент мы с Ринатом Балгабаевым и Айзатом Кусаиновым как раз хотели сделать отдельный документальный фильм о судьбах женщин и детей. Но как и обычно бывает у меня – я встретился с ней, погрузился в историю и захотелось помочь. А тогда они были не в плену, а в ИГИЛ.


Ахматова: Вы сами это выяснили?


Карин: Нет, с той стороны выходили на связь, и не скрывали особо где и с кем, но я консультировал эту женщину, как общаться с ними по what's app… Как строит беседу, или, например, отговаривал пересылать деньги, у этих людей расчет же в это. На тот момент не было шансов, что они окажутся у курдов или у правительственных сил, и мы их вывезем. Думал, как-то через Турцию вывезти, по прошлой работе в КИСИ (Казахстанский институт стратегических исследований при президенте –З.А.) остались связи. Потом ситуация стала меняться, я уговаривал уже, чтобы они сдались или как-то попытались перейти на территорию к каким- нибудь отрядам, откуда мы могли бы их забрать. Эта история долго длилась. И вот где-то за две недели до Нового года, они все-таки оказались в лагере беженцев на севере Сирии.


Ахматова: Привезли?


Карин: Еще нет, но вот скоро должны. Надеюсь, когда выйдет интервью, уже получится. Они в списках следующей группы для вывоза… Честно скажу, что у меня есть тут еще и такой корыстный интерес, как исследование. И потом, знаете, хочется для совести иметь какие-то конкретные случаи участия в некоем таком благородном деле. «Жусан» - это тот момент, когда я реально принял участие в благородном большом деле, я всегда буду этим гордиться. Хочется же прожить жизнь, и какие-то правильные вещи тоже делать.


Ахматова: Это реально большая тема – надо делать отдельное интервью.


Карин: Да, это очень большая тема. Но для меня «Жусан» стал еще и темой, которая стала маркером и в моей личной жизни. В последние три года я занимался актуализацией вопроса возвращения женщин и детей, тогда я несколько материалов инициировал своему руководству, ездил в Стамбул, пытался получить списки женщин и детей через один фонд, аффилированный с этими радикалами. Параллельно, работая на канале, я занимался исследованием этой темы, помогал этой женщине. И тут дома какие-то моменты начались больше с сыном связанные, ну, он в подростковом периоде. У нас конфликты периодически начали происходить, дочь болеет… а потом в какой-то день он подрался с одноклассником. Я помню эту ситуацию. Тот день. Я думаю – чем я занимаюсь? Спасаю других людей, детей… Может, мне надо своими детьми, своей семьей заниматься… Эта ситуация меня научила тому, что в первую очередь надо заботиться о тех, кто рядом. Может, если бы мы научились нести ответственность за близких в первую очередь, не было бы больших каких-то тяжелых глобальных ситуаций.


Ахматова: Но тем не менее, вы полетели.


Карин: Вот эта авантюрность еще немного осталась, и меня это гложет. Нельзя уже в моем возрасте, имея шестерых детей, так себя вести. И перед тем, как мы полетели, я думал – застраховать жизнь - не застраховать. И вот мы поднялись на военном самолете, думаю, надо было. Но как супруге сказать про это. Я до этого в Афган ездил и дома меня упрекали, ну, что ты лезешь туда. Я пообещал, что в Афган не буду ездить.



Ахматова: А про Сирию уговора не было!


Карин: Наверное, это неправильно. Ну, я думал, что надо до конца тему добить. Столько ею занимался.


Ахматова: Хочу завершить интервью и спросить, как вы думаете, что нас ждет в будущем?


Карин: Каким я вижу будущее в Казахстане? Я оптимист, я думаю, мы движемся в целом в правильном направлений. И нас ждут хорошие перемены.


Ахматова: В ближайшем будущем?


Карин: Да. Я уверен. Они уже происходят, несмотря на скептицизм, критику, прогресс есть.


Я выключаю диктофон. Мы продолжаем дискутировать про политику. И я прошу повторить под запись то, что кажется мне важным.


Карин: Я стал менее либералом после того, как пожил какое-то время в Кыргызстане, понаблюдал за процессом, увидел изнутри, как хаотично все развивалось. Разворачивалось это все в 2005 году, мы тогда вели социологический мониторинг на юге и все совпало. Тогда у меня произошла определенная переоценка произошла. Для меня с тех пор – главный критерий: эффективность государства. Например, мы сегодня в контексте предвыборной ситуации, мы анализируем все эти процессы с точки зрения свобод, плюрализма, диалога, а я на многие вещи также смотрю с точки зрения эффективности государства. Да, демократия для меня один из критериев, важная ценность, но не единственный, в контексте развития нашей государственности. Мы ведь еще на стадии закладки фундамента, у нас все еще формируются основы государства…


Ахматова: 30 лет - все еще формируем.


Карин: Да. Это долгий процесс. Мы еще молодое общество, молодая нация. Для меня в первую очередь важны дееспособность и способность государства. Если ценой каких-то процессов могут стать устои государства, то нет, я в этом случае – за государственность. Для меня это приоритет. В этом плане я - этатист.


Ахматова: Мы уже поняли, что вы – «крепкий государственник».


Карин: Да, государственник. Как хотите. Но для меня это - действительно ценность, критерий, индикатор. Когда мне говорят: «Вот в Украине или Грузии – так и так», я считаю, что, если вместе с тем элита уступает и жертвует какие-то государственные принципы – монолитность общества, территориальная целостность, лучше уж по мне быть сторонником авторитарности.


Ахматова: Ну, что тут скажешь… Спасибо за честность, хотя бы. 


Карин: Я говорю, как есть.


Ахматова: И в то же время, вы на другую чашу весов ставите какую-то критическую ситуацию – угрозу унитарному государству. Но если мы вернемся в нынешний контекст, где какая-то часть Facebook выходит на улицу, а ей блокируют Telegram. Если девушка с плакатом может угрожать целому государству, насколько оно в таком случае эффективно? Ответьте, как этатист.


Карин: Вопрос не в том, что одна девушка с плакатом… Но хорошо. Отвечу. Идет очень непростой процесс транзита власти, передачи власти. Естественно, государство заинтересовано, чтобы этот процесс прошел спокойно и без потрясений для общества. Мы же на события в стране смотрим из внутреннего контекста, а есть еще внешний.


Ахматова: Ну, началось.


Карин: Но ведь этот фактор нельзя исключать. В мире все бурлит. Я считаю, что процесс должен идти с учетом внутренних запросов, в первую очередь, но в то же время должен исходить из главного принципа и цели – чтобы не нанести ущерба устойчивости государства. Иногда надо действовать четко, и без двусмысленности, исходя из высших интересов. Такая у меня точка зрения.


Ахматова: Я избегала этого разговора, это ваша вотчина, вас тут трудно переиграть. Но раз вы его сами затеяли, я в соответственной интонации задам вам вопрос. А если на другой чаше весов – жизнь 1,2,10 человек. Жизнь и свобода. Их можно положить на весы?


Карин: Можно не создавать таких дилемм. Я думаю, что мы как раз-таки показываем пример, в случае нашей страны, что мы можем находить решения, чтобы не создавать такие дилеммы, чтобы ставить на чашу жизнь нескольких человек и государство, как вы говорите. В этом и отличается наше государство, что не создает таких дилемм.


Ахматова: Я сказала – «и свободу».


Карин: На этот вопрос я уже ответил, если цена вопроса – состоятельность, целостность государства или демократия, для меня первоочередной критерий – целостность государства. Но именно если так ставить вопрос.



Ахматова: Раз уж разговариваем. Чья мечта была – Джеки Чан? (В 2017 году Джеки Чан посетил Казахстан, открыв фестиваль китайского кино в Казахстане, Ерлан Карин был организатором и инициатором этого визита. В 2019-м состоялась встреча актера с Нурсултаном Назарбаевым - З.А.).


Карин: Моя. История с Джеки Чаном – это пример того, как сбываются несбыточные мечты . В детстве я был его страшный фанатом – я же все-таки единоборствами занимался. Сбегал с уроков в видео-салоны, чтобы смотреть фильмы с ним. Пересмотрел все. По несколько раз. И никогда не мог представить, что встречусь с ним. История с Джеки Чаном и с моей дочерью – история, которая заставила меня поверить в судьбу. Подростком я увлекался спортом и интересовался политикой. И будучи подростком был фанатом…


Ахматова: Можно угадаю?!


Карин: Назарбаева и Джеки Чана.


Ахматова: А, я хотела сказать – Брюса Ли.


Карин: Нет, именно – Назарбаева и Джеки Чана.


Ахматова: Да уж, звучит так себе.


Карин: Но тем не менее! У меня под стеклом, когда я делал уроки, были фотографии этих двух людей.


Ахматова: Подождите, в каком году вы там уроки делали?


Карин: 89-й, 90-й.


Ахматова: Были фанатом Назарбаева, когда это еще не было мейнстримом?


Карин: Да, тогда в 90-м вышла его книга «Без правых и левых». И он мне очень нравился, я и так читал, смотрел все интервью с ним. Некоторые вещи в этой книге прямо запали мне. Там есть фраза, о том, какую мы политику выбираем – «правых» или «левых»?


Ахматова: Да, даже я читала эту книгу.


Карин: И он пишет: наша политика – политика здравого смысла. Эта формулировка мне нравится. И это моя формула.


Дословная цитата из книги: «…В заключение хотелось бы ещё раз подчеркнуть, что слишком велика цена политики, ставящей во главу угла личные амбиции, попытки монополизировать право на истину. По-моему, сейчас уже только одно чувство самосохранения должно всем подсказать, что любые действия, вызывающие усиление экономического и социального хаоса, приведут завтра к такой буре, которая сметет всех. Рухнет в одночасье вся политическая надстройка – вместе со всеми её «центрами», «правыми» и «левыми». Только вот под обломками окажутся не только «творцы» несостоявшихся проектов, но и последние надежды людей на нормальную, человеческую жизнь. Нельзя не сознавать реальность такого исхода. И предотвратить его может только одна политика – политика здравого смысла».


Карин: …В общем, надо же – так судьба сложилась. Когда в этом году Нурсултан Абишевич полетел в Пекин, я был ответственным за организацию его встречи с Джеки Чаном. И в какой-то момент я поймал себя на мысли. Надо же. Вот эти два человека. И когда мы накануне…


Ахматова: Извините, перебью. Ладно, это ваша мечта была, но спросили ли Нурсултана Абишевича? Хотел ли он с ним встречаться?


Карин: У Нурсултана Абишевича всегда живой интерес к общению с разными людьми, с разных сфер... Так вот. Есть еще одна история. У меня не было такой подростковой эйфории относительно того, что мне удалось заобщаться с Джеки Чаном. Не в этом был восторг, эйфория была в другом. Это было как раз через год после истории, когда заболела наша дочка. Я полетел в Китай в мае, накануне того, как двойняшкам должен был исполниться год. Не было никаких намеков, что наша дочка будет не то, что ходить, хотя бы сидеть. У нас была депрессия – скоро год, а у нас, у казахов, в год когда дети уже ходят, есть обряд «тусау кесер» («разрезание пут» - З.А. ). И супруга говорит – будет ли когда-нибудь у нас «тусау кесер»? И я ее успокаивал: «Будет. Она сможет ходить. Когда-нибудь, точно будет». Я еще сказал: «Вот увидишь, у нас будет незабываемый праздник тусау-кесер». Я так ее успокаивал. В общем, я полетел в Китай, рабочие встречи, мои коллеги по завершении рабочих программ гуляли по городу, а я сидел в гостинице, у меня были свои переживания. Я никому же не говорю, а внутри все гложет. Какая-то грусть, тоска. После обеда все уезжали. А я на крыльце гостиницы сидел, не понимая, как, что… После одной из рабочих встреч мы шли пешком, и увидели магазин, мне сказали, что там продается традиционная китайская обувь. И я такой: «Я хочу зайти». Думаю, куплю обувь для своих дочерей, загадаю желание на выздоровлении Сафии. Зашел, и передо мной сразу - две пары детских башмачков, красных, с колокольчиками. Купил сразу и написал супруге, что когда девочки пойдут, мы сделаем тусау кесер, обуем их в эти башмачки. Когда делегация уезжала из Пекина, в аэропорту были переговоры с китайской стороной. И я просто поставил условие – у меня есть просьба, давайте привезем Джеки Чана. Оставалось две недели до мероприятия. Они говорят – это нереально. Я настоял – давайте сделаем. И так получилось, пока Джеки Чан не прилетел, я вообще не был уверен, прилетит ли он – мы напрямую тогда не вели переговоры. Я связывался с аэропортом. Они говорят – да, какой-то рейс летит чартерный из Пекина. А кто там – непонятно. Но вот мы поехали в аэропорт. Встретили Джеки Чана. У него был только один пункт – участие в открытии кинофестиваля. Другого нам не обещали. Его менеджеры сказали – никаких интервью, никаких пресс-конференций. Утром прилетит, вечером улетит. Но мы с ним заобщались, я его уговорил на съемки, на пресс-конференцию. Мы сидели в кабинете и как-то разговорились хорошо. Ему мой альбом понравился с балбалтасами, говорили про карате, про увлечения. Мы долго сидели. И я тогда сказал, что у меня есть просьба. И рассказал про дочь. Про то, что у нас у казахов есть такая традиция - и мне было бы важно сделать вот так… на зло что ли. Всем врачам, которые от нас отвернулись. И он сказал: «Конечно, с удовольствием». И я быстренько позвонил семье.


Ахматова: Серьезно?


Карин: Да, он согласился перерезать путы. Он просто понял что для моей дочери это важно. Я просто загадывал, когда она заболела, что когда она вырастет, что даже если она не сможет ходить и так далее, я буду ее везде водить, показывать. Буду делать все, что смогу, чтобы ее мечты сбывались… Я объяснил ему, и он согласился. Мы быстренько все организовали. И да… Он перерезал путы моей дочери. Я не собирался выкладывать ничего, но там одна переводчица с их стороны, они ее нанимали, она потом выложила, и все ушло в интернет. Но вся эта эйфория у меня была связана не столько с Джеки, а с тем, что моей дочери, которой не давали ни одного шанса, он перерезал путы. Я тогда, наверное, и поверил в судьбу. И сейчас дочь начала понемногу ходить. Когда в какие-то вещи веришь, они сбываются. Я супруге говорю: да, я не идеальный, делаю ошибки, но в целом, я стараюсь жить правильно. Я говорю, может это тоже… как бы, ну не знаю, может, это какой-то такой ответ судьбы… Поэтому я старшим детям говорю: «Это Сафия привезла Джеки, а не я». Маленькая она у меня, но настырная. Я у нее учусь. Когда видишь, как она старается, как преодолевает себя и пытается сделать движение, пытается встать, и делать шаги, падает и все равно встает. Она с младенчества такая. Ей месяц было, когда попала в реанимацию, и когда я приходил к ней, сердце все сжимается, когда видишь ее под системой, но терпела. Выносливая. Сильная. Такие вещи, знаете, все-таки меняют человека. Тогда ничего не хотелось – ни есть, ни спать. Как будто жизнь закончилась. И ты думаешь сразу только об одном – за что? Ладно, если меня наказывает судьба, но почему ребенок страдает. Если б со мной такое случилось, может, я это еще принял бы. Но когда такое с ребенком происходит… Она же только родилась. В чем она виновата? А потом такое случается с твоей семье, ты видишь – да, это испытание мне, нам всем…


Ахматова: Вы ответили на все эти вопросы себе?


Карин: Не совсем еще. И знаете, я ведь не собирался об этом рассказывать, но потом понял – мы же сами ее вытаскиваем, тут даже не медицинское лечение… И я вспоминая, как мы теряли веру и надежду, думаю, может, стоит об этом говорить, чтобы другие родители тоже не теряли веру…

Мы с супругой тогда потеряли ориентир. Такое сложное состояние - начинаешь сомневаться, есть ли справедливость в жизни. Мы же стараемся жить правильно… У нас обычная семья, со средними запросами.. Что есть, то есть. И тут вдруг… Ну, вот мы стали поддерживать друг друга и все как-то помогло. С того момента я понимаю, что действительно жизнь должна оцениваться другими критериями. Мы-то живем ложными ценностями – карьера, богатство…  Но, если задуматься, то ради чего все это? Надо ценить жизнь, ценить близких, семью, уважать других людей, дорожить каждым моментом. И верить в светлые вещи. Банально? Но по-другому, кажется, не работает.